Кровавый камень

Авентус произнес это с искренним восторгом, но тут же осёкся, заметив тень на лице собеседника.

— Прости... Порой меня заносит.

— Всё в порядке, — Генри вздохнул, и в его глазах на мгновение вспыхнула старая боль.

Едва пересилив себя , Он всё-таки продолжил .

Первый же приказ Императора Айрона ЛаянХарта был похож на раскат грома среди ясного неба. Шестеро королей замерли в ледяном шоке. Для них это стало не просто приказом, а клеткой.

Император потребовал невозможного: выдать старших дочерей за бывшего раба и первого рыцаря Южных равнин , без права наследования фамильных земель .

Советники прекрасно понимали подтекст. Отказать Императору — значит пойти против священной клятвы вечной верности. Измена.

Их надменность и высокомерие, от которого пострадал мой Отец, аукнулось им сторицей.

Свадьба, состоявшаяся месяц спустя, вошла в историю под именем «похоронной». Плач стоял такой, что заглушал свадебные гимны.

Родственники невест, облачённые в глухой чёрный траур, явились словно на панихиду. Полные лютой ненависти взгляды пронзали бедного Жениха, который съёживался под их тяжестью, мечтая провалиться сквозь землю.

Но в этот сгусток ненависти, словно солнце, пробившее непроглядную мглу сотканную из густых туч, вошла семья Советника Фокса.

Чёрный Король — так его величали за несметные потоки «чёрного золота», нефти, струившейся из его земель по венам всей Империи. Он выступал в роскошном рыжем смокинге с тяжёлой багровой бутоньеркой. А его дочь, Эльза, в струящемся белоснежном платье, скромном, но пленительно изящном, казалась ангелом, случайно залетевшим в ад.

Именно её улыбка стала тем самым светом, что развеял тьму в сердце моего отца. — С особой нежностью произнёс это Генри, и слеза, предательски скользнув по щеке, канула в недра недоеденного бисквитного вулкана.

Остальные три невесты на фоне Эльзы выглядели полинявшими фотографиями — ни искренности, ни тепла, лишь тени чужой красоты.

— Стоп, — ошарашенно перебил Архимаг.

— Получается, из шести дочерей советников на свадьбе было только четыре? Куда делись остальные?

Не успел Генри вспылить, как на блюде, прямо среди руин бисквитного вулкана, из ничего соткалась шоколадная статуя — его точная копия.

Куда в тебя только помещается столько сладкого? — нервно подумал Архимаг.

— За одну только лишь ночь я израсходовал недельный запас кристаллов маны.

Он и бровью не повёл, лишь спокойно продолжил:

— Мисс Шарлотта, дочь Горного Короля Мэрика, и мисс Юстиния, дочь Болотного Короля Алистера, покончили с собой прямо перед церемонией. Наглотались таблеток. Медики не смогли их откачать.

Обесчещенным отцам не оставалось ничего, кроме как засыпать жениха золотом, моля Императора о прощении за «своеволие» мёртвых наследниц.

В честь столь пышного торжества Император расщедрился и благословил брак своего верного рыцаря, временно отдав тому левое крыло замка.

Так на карте мира появился Дом Бладстоунов.

Генри уже набрал в грудь воздуха для следующей главы, но тяжёлый, утробный храп Авентуса стал финальным аккордом истории.

Глава 6

Тишину кабинета Архимага нарушал лишь мерный, убаюкивающий храп. Генри бесшумной тенью скользнул к креслу, где безмятежно спал Авентус. Помедлив несколько минут он без всяких раздумий всадил кулак в живот спящего друга.

Текли годы, точно реки, скованные льдом, пока дочь Короля Северных Ветров не подарила моему отцу первенца. Ею оказалась девочка, в которой с младенчества дремала неукротимая мощь.

Её кулаки пели песнь битвы раньше, чем губы научились говорить. Ей прочили славу, способную затмить блеск императорского трона, и отец нарёк её Викторией — Победой. К двадцати пяти годам она и вправду стала Вторым кулаком империи, живым штормом, чьё имя внушало трепет. И всё же одна заноза навеки вонзилась в её гордость: был на свете дерзкий варвар по имени Грог, чью задницу она так и не смогла надрать.

Спустя пять зим после рождения Виктории, дочь короля Западных Горных Хребтов разрешилась близнецами. Сама природа, казалось, вложила в них вечное противостояние: один был солнцем, другой — луной; один — бушующим пламенем, другой — ледяной водой. Предвидя их удел, отец нарёк одного Каином, а другого Авелем. Авель рос вспыльчивым храбрецом, чья смелость граничила с безрассудством, и его верным спутником стало копьё. Каин же был тих, хладнокровен и сдержан, предпочитая тетиву лука и безжалостный расчёт.

Но обоих братьев настигла та же горечь, что и старшую сестру. Авель так и не постиг силу копья, которой владел Люциус фон Пешт — тот самый, что в тринадцать лет уже стал личным копейщиком и тенью самого императора. А Каин испил свою ничтожность до дна в дуэли за звание Первого имперского стрелка, признав своё поражение перед непревзойдённым сэром Персивалем.

— Погоди, Сер Персиваль — это случайно не тот рыцарь, что выжил среди тысячи убитых солдат после нашествия адских тварей, отдав за это только правую руку? — вяло поинтересовался Авентус, глядя на след от кулака на животе.

— Тот самый. Только потерял он не одну руку: вместе с ней лишился и рыцарского титула, и двуручного клинка, — откликнулся Генри.

— И как же он, однорукий, сражался против Каина за титул стрелка? — с сомнением прищурился Архимаг.

— Дубина! Чтобы стать стрелком, настоящему воину рука не нужна. Ему понадобились кредит на огромную кучу золота, надёжный пистолет и куча свободного времени для тренировок, — снисходительно вздохнул Генри.

Спустя два года после рождения близнецов

У дочери короля восточных низин появился на свет первенец и ещё один наследник дома Бладстоун.

Младенец был крепким, но с первых дней жизнь в нём будто замерла. Он ничем не интересовался, ни к чему не тянулся. В то время как сверстники уже бегали, он не умел даже ползать. Медики лишь разводили руками, с горечью произнося вердикт: Сожалеем, у вашего ребёнка ЗПР.

(Справка автора: ЗПР — задержка психического развития.)

Отец, разочарованный и уязвлённый считал его позором рода и худшим из своих творений.Так было до тех пор, пока не родился я.

Однажды служанка, отвечавшая за жизнь несчастного дитя , была загружена сверх меры. В хаосе обязанностей она случайно оставила его на центральной площади. В тот день там свершалась казнь преступников, и эшафот был залит кровью.

Этот день стал для мальчика откровением.Палач был подобен художнику, творящему свой мрачный шедевр.

Меч — его кисть,

эшафот — холст,

а кровь казнённых — единственная краска.

Взмах — и головы, сорвавшись с плеч, пускались в последний жуткий вальс. Алые струи били из обезглавленных тел, а толпа выла от восторга.

— Жуть какая, — поморщился Авентус.

Генри пропустил его слова мимо ушей и продолжил:

— Малец, не знавший ласки и любви, был очарован этой смертельным пейзажем. Словно он один постиг истинный замысел художника.

Впервые в жизни он захотела жить — в его существование наконец ворвался смысл. С того дня мальчик стремительно пошёл на поправку. Вскоре взял в руки меч — раньше, чем научился ходить.

Спустя год его называли гением меча, а отец, преисполнившись гордости, дал ему имя Сворд.

С тех самых пор Сворд не пропускал ни одной казни, ни одной тренировки — ведь там был тот, кого он с теплотой называл учителем.— Палач, художник, мечник…

Погоди-ка, — в голове Авентуса сложилась страшная картина.

— Ты утверждаешь, что наставником этого несчастного ребёнка стал тот монстр? — прошептал архимаг.

— Именно. Этого как ты говоришь монстра звали сэр Артур Дарксворд,

— спокойно ответил Генри.

— И, как ты уже догадался, после него он стал лучшим мечником Империи.

— А через год после рождения Сворда на свет появился я. Дальше ты и сам всё знаешь, — Генри улыбнулся, но за этой улыбкой, как за старой занавеской, всё ещё угадывалась детская боль, которую он так и не смог отпустить.

— Ну уж нет, — мягко, но твёрдо возразил Архимаг.

— Я сидел здесь и слушал тебя не для того, чтобы получить оборванную на полуслове историю. Расскажи до конца. Прошу.

Генри на мгновение прикрыл глаза, собирая волю в кулак, и в тишине раздался его тяжёлый, надтреснутый выдох.

— Моя мать любила Отца до безумия. Но эта любовь стала её проклятием. Бесплодие превратило её жизнь в адскую пытку, и она считала себя преступницей перед ним. Каждый рассвет она встречала на коленях, вознося молитвы десяткам богов, щедро осыпая их алтари дарами и скрепляя просьбы кровавыми обетами. Но небеса молчали. А отчаяние, словно прилив, с каждым часом захлёстывало её всё выше, не оставляя шанса на спасение.

И вот, в одну из ночей, когда луна пряталась за тучами, в опочивальню матери скользнула фигура в багряном. Служанка, которой мать никогда не видела в замке, не вызвала у неё страха. Напротив, её шёпот манил, обещая то, чего она так жаждала. Незнакомка открыла тайну: есть ещё одно Божество, к которому мать не смела взывать...

— У-у-у, мистика... — глупо осклабился Авентус.

Генри окатил его ледяным взглядом, полным презрения, отчего Архимаг тут же сжался, ощутив себя нашкодившим мальчишкой.

— Прости, я молчу. Продолжай, умоляю, — виновато пробормотал он.

Генри выдержал паузу и продолжил:

— Это было забытое Божество, древний ужас, которому в эпоху рабства поклонялись те, у кого не было ничего, кроме пульса в жилах. Их единственным даром была кровь. Так родился его культ — Кровавый Бог. Служанка поведала, что во времена Великой чистки Теократии Хоуп все святыни были стерты с лица земли, а жрецы — преданы огню. Но... по иронии судьбы, последний осколок его алтаря, последняя святыня, хранилась в кабинете её мужа.

Служанка разразилась жутким, леденящим душу смехом, который ещё долго звенел в ушах, и растворилась в воздухе, оставив мать наедине с чудовищной правдой. И она, не раздумывая ни секунды, той же ночью, крадучись, пробралась в запретный кабинет.

На рассвете её, изувеченную, но каким-то чудом ещё цепляющуюся за жизнь, доставили в больницу. Тело несчастной представляло собой жуткое зрелище: вены были вскрыты, и казалось, сама смерть прошлась по ней своим скальпелем, но так и не решилась забрать до конца.

— Жуууть… — выдохнул Авентус, но, наткнувшись на тяжелый, полный немого укора взгляд рассказчика, осёкся, вжав голову в плечи.

Генри выдержал паузу, давящую, как могильная плита, и продолжил.

— Очнувшись на больничной койке, она, захлёбываясь слезами, поведала мужу обо всем, что видела в ту ночь. Хардман, вне себя от ярости, отдал приказ страже перевернуть город вверх дном, чтобы найти ту самую проклятую служанку. Жене же он запретил под страхом смерти приближаться к кабинету и хотя бы словом обмолвиться о том, что скрывают его стены.

Но время шло, а поиски не давали ничего. Ни единого следа, ни единой зацепки. Девушка, подходившая под описание, словно растворилась в воздухе. Лишь один свидетель нашёлся в этом тумане неизвестности — и его тотчас же приволокли в кабинет Хардмана для допроса.

Ею оказалась древняя, сморщенная, как высохший стручок, старуха. Её кожа напоминала пергамент, а вместо одежды висело алое дырявое тряпьё, будто пропитанное застарелой кровью. Едва Хардман успел открыть рот, как беззубая карга заговорила. Её прокуренный, скрипучий голос звучал так, будто в горле у неё перекатывались осколки стекла:

«В ночь кровавого неба родится дитя.

Кровавая ночь заберёт её у тебя.

Будешь мрачнее день ото дня,

Бичом всех несчастий и бед окрестя.

Ты погубишь родное дитя.

Кровью харкаясь, от боли кряхтя,

Ты не сможешь спастись от мести, дитя».

Закончив пророчество, старуха запрокинула голову, и кабинет сотряс её каркающий, нечеловеческий хохот. А затем она просто исчезла. Не вышла за дверь, не растворилась в тени — просто перестала существовать, оставив после себя лишь запах тлена и гулкую тишину.

— Вот дерьмо, — выругался Архимаг, и в его голосе впервые за долгое время послышался страх.

«Старик был всё-таки прав…» — пронеслось в голове у Авентуса, и от этой мысли по спине пробежал холодок.

Спустя год после рождения Сворда начались роды у моей матери. Её организм, истощенный давними увечьями, едва справлялся с бременем новой жизни. Схватки были мучительны, а время, казалось, застыло в ожидании беды. И беда в скором времени пришла.

Над городом сгустился Кровавый Туман— алое марево, что кралось по улицам, пожирая всё живое и унося тысячи душ в небытие. Скорая помощь так и не добралась до нас: дороги утонули в багровой мгле.

— Кровавый Туман... — протянул Архимаг, и глаза его вспыхнули весёлым, мальчишеским огнём.

— О, я знаю его! Знаю, как старый приятель.

— Чего? — сухо бросил Генри.

— Я проводил исследования, — Авентус хлопнул в ладоши, явно довольный, что наконец может поделиться. — Вскрытие пострадавших открыло прелюбопытнейшую картину. У девяти из десяти жертв при контакте тумана со слизистой оболочкой растворялась вся кровь в теле — целиком, без остатка. А сердце... — он сделал паузу, как фокусник перед кульминацией, — сердце было похоже на курагу! Сморщенное, сухое. Забавно, правда?

Он по-кошачьи потянулся и, понизив голос до заговорщицкого шёпота, добавил с лукавой улыбкой:

— Но, поскольку вскрытия в нашей империи магам запрещены... это будет наш с тобой маленький секретик.

Авентус подмигнул — легко, озорно, будто речь шла о невинной шалости, а не о страшных опытах над мёртвыми.

Генри скривился и сглотнул ком отвращения. Этот человек говорил о кошмаре, как о весёлой игре. Но спорить не стал и продолжил свою историю.

— Ценой жизни матери я появился на свет. Её последняя просьба была простой: назвать меня Генри, в честь любимого героя из сказок, что она читала мне, ещё не рождённому, по ночам.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышалось лишь его тяжёлое дыхание.

— А после её смерти всё изменилось. В замке меня начали избегать. Слуги отводили глаза, шептались за спиной. Я стал призраком в собственном доме. Только престарелая Грелод, что была при дворе кликушой. Выростив меня до четырёх лет она сгинула при неясных обстоятельствах.

Генри поднял взгляд — холодный, пустой.

— Вскоре отец узнал страшную тайну. Эльза вовсе не была дочерью Чёрного Короля. Она была дочерью одной из его служанок.

Тишина сгустилась, как кровь в жилах.

Глава 7

Чтобы смыть с себя позор и навеки лишить придворных повода для насмешек, Хардман обезглавил Чёрного Короля и всю его привилегированную родню. Прямо в их семейном поместье.Головы он возложил к ногам своего императора как дар.

И с того дня даже самые смелые советники предпочитали молчать.Мне же, отпрыску без капли благородной крови, отныне запрещалось даже прикасаться к оружию.Поэтому, чтобы выжить, мне пришлось сделать книги своей силой.

К счастью в пять лет у меня проявились первые очертания стигматов. Тогда я и пробудил в себе силы стихии огня и молнии.

В тот день я светился от радости, а на руках темнели стигматы. Увидев это отец молча отвёл меня в свой кабинет и, не глядя произнёс:

— Хоть твоя мать и была лживой сукой, ты, как бы то ни было, из дома «Бладстоун». Никому не позволяй топтать честь нашего дома!

С этого дня ты станешь кровным узником Завета Забвения.

— А это что ещё за дерьмо? — вдруг спросил Авентус прервав историю.

— Мне-то откуда знать? — пожал плечами Генри.

Прежде чем продолжить историю, он жестом указал Авентусу на пустую чашу.

— Да как так-то? — опешил Авентус.

— Пять литров! Пять! И ты хочешь сказать, что не напился?

Рассказчик вновь пожал плечами.

Архимаг в растерянности взмахнул палочкой — и офис снова наполнился густым, тёплым ароматом дорогого какао.

— О, и покушать, пожалуйста, — Генри сложил ладони и состроил такое жалобное щенячье личико, что отказать было решительно невозможно.

— Не желудок, а бездонная пропасть, — тихо проворчал Авентус и снова взмахнул палочкой.

Рядом с чашей тут же появились разнообразные закуски. Генри радостно захлопал в ладоши— и, заметно повеселев, продолжил свою историю.

—Отец не стал мне что-либо объяснять. Вместо этого он лишь щёлкнул пальцем. И тотчас в кабинет, шаркая и не поднимая глаз, внесли старый ковёр — тяжёлый, пропитанный пылью веков, обвитый багровой лентой.

Заученным движением слуги расстелили его за считанные секунды и молча удалились. Хардман тем временем подошёл ко мне и бесцеремонно схватил.

На мгновение что-то блеснуло у него в руке, и холодная сталь пронзила мою ладонь . Кровь пульсируйщим фонтаном вырвалась наружу.

Давно знакомая, но не ставшая мне другом боль молнией прошлась по всему телу.

Крик застрял в горле, сдавленный страхом.

Я боялся, что в глазах отца я и без крика уже ничто.

— Ну и дурень же ты. В сердцах проронил Авентус.

— Я был ребëнком . Прорычал Генри и продолжил.

Ковëр словно хищный зверь почуял запах свежей крови. В ту же секунду мы оказались в центре старого ковра. С каждой каплей на нëм начали проявляться багровые письмена.

Помню лишь, как время растянулось, стало вязким, и каждый удар сердца отдавался в висках. Отцовский,стилет, всё ещё торчал из моей ладони.Кровь не останавливалась: она стекала тонким ручейком, обжигала кожу и падала на древнюю ткань — и ковёр отвечал. Сначала едва заметная дрожь, потом вспышка алого пламени, будто внутри него проснулся запертый огонь.

Низкий, утробный гул заполнил комнату, от него задрожали стены, и пыль поднялась в воздух. Ковёр вспыхнул и исчез — не сгорел, не рассыпался, а именно исчез, оставив после себя пустоту и лёгкий запах дыма. Рана на руке тут же затянулась, будто её и не было. А вместо отцовского клинка в ладони лежал ещё тёплый свиток, обтянутый багровой лентой.

— Ритуал окончен, — с ноткой досады произнёс Хардман и наконец отпустил меня.

Не успев ступить и шага , Он продолжил:

— Ты смог пройти ритуал, а значит, тебя уже можно считать взрослым.

В надежде увидеть одобрение ,Генри посмотрел на Отца.

Взрослому не к лицу висеть на шее у родителей.

—Какой он после этого Отец? — недовольно процедил Авентус. Он хотел было добавить ещё что-то, но Генри коротким жестом остановил его, чтобы наконец довести рассказ до конца.

— Свиток лег на плечи не просто грузом бумаги, а тяжким ярмом. Условия были высечены в сознании холодом и страхом:

— Утрата свитка — смерть.

— Кража свитка — смерть.

— Пять дуэлей ежедневно — долг хранителя.

— один золото на счëт за каждую дуэль— плата за верность.

— Багровая плеть — расплата за каждый пропущенный бой.

— Позже я встретил нашего с тобой учителя. Остальное ты знаешь.

Взглянув на остывающее какао, рассказчик замолчал. Тяжелая тишина повисла в комнате.

— Даже не знаю, что сказать, — растерянно выдохнул Авентус.

Генри тихо рассмеялся, но смех вышел невеселым. Архимаг опустил глаза.

— Мне очень жаль, — глухо произнес он.

— Прости. Порой мое любопытство заходит слишком далеко, — парень виновато сжался, чувствуя, как чужая боль эхом отдается в собственной груди.

Генри развалился в кресле, потягивая всё ещё тёплый напиток. Улыбка не сходила с его лица.— Да брось, это даже было весело. Пока не стало скучно, — сказал он, вспоминая детские дуэли.

Архимаг Авентус, вдруг замялся, теребя край своей мантии.

— А можно один вопрос? — голос его звучал неуверенно.

Генри расхохотался.— Аха-ха-ха! Всего один? Ну давай, выкладывай.

Авентус наклонился ближе, понизив голос до шёпота:— В последнее время народ судачит, что твой отец с Императором о чём-то поспорили. Это правда? — Авентус повернулся, и в свете свечей его лицо казалось бледным.

Генри засмеялся ещё громче, и эхо заметалось по залу.

— Верно. Как-то моему отцу надоело жить в замке под боком у Императора. Он давно мечтает о титуле Барона и собственном поместье.

Одним вечером на балу он так сильно напоил Императора, что тот сам предложил спор.

Если все дети в роду Бладстоун станут первыми в империи, то Император обязуется даровать титул Барона Хардману. Ещё и выдаст за любого из сыновей свою младшую дочь замуж.

— Это же невозможно, — покачал головой Архимаг.

— Лови! — Генри швырнул через стол свиток.

Авентус поймал его, но тут же отшвырнул, будто змею.

— Бляя, я же тебе уже говорил! Иди в жопу со своим свитком, не буду я его подписывать! — выпалил Архимаг, и его голос сорвался на рык.

Авентус не сквернословил. По крайней мере, старался. Он считал себя человеком воспитанным, интеллигентным и, что немаловажно, владеющим собой. Но стоило в его жизни появиться этому непредсказуемому безумцу, как воспитание куда-то испарялось, самообладание трещало по швам, а в голове начинали крутиться слова, которые приличный человек вслух не произносит.

— Открой его, бестолочь, — процедил Генри, и в глазах его вспыхнул гнев.

Архимаг, скрипя зубами, развернул свиток.

— Твою мать… — ошарашенно выдохнул Авентус.

В его руках лежал свиток, от которого так и веяло неприятностями.Договор на кроваво-красном пергаменте был исписан чернилами цвета свежей крови. В самом углу сияла императорская печать, а ниже тянулся длиннющий список подписей, которому, казалось, не было конца.

Авентус пробежался по списку взглядом и обнаружил одиннадцать знакомых имён.

Все они принадлежали его бывшим секретаршам.