Язык сердец: За каменной стеной

– Шлак, – сказал он одним словом. – Перекал. Сломается при первом же ударе. И ржавчина внутри уже есть. Видишь? – Он протянул гвоздь Яромиру, показывая едва заметные рыжие точки на срезе. – Это не железо. Это предательство в металле.

Пётр побледнел, но не стал спорить. Только опустил голову.

– Что случилось? – тихо спросил Яромир, глядя не на гвоздь, а на торговца.

Тот молчал несколько секунд, потом вздохнул – глубоко, как будто готовился прыгнуть в ледяную воду.

– У меня есть семья, – сказал он так же тихо. – Дети. Дом у дороги. Неделю назад ко мне пришли люди. Не разбойники. В… хороших плащах. С гербами.

Яромир почувствовал, как у него внутри что-то сжалось. Холодной, тяжёлой пружиной.

– Какими гербами? – спросил Рёрик, сделав шаг вперёд. Его голос стал низким, опасным.

– Я не знаток гербов, – сказал Пётр, всё ещё глядя в землю. – Но один был… ворон с мечом. Другой – башня над волнами.

Болеслав. И один из его вассалов, скорее всего.

– Они сказали, – продолжил торговец, – что есть беглец. Молодой, опасный. Сбежал с казной и реликвиями рода. И что те, кто ему помогает… тоже предатели. А те, кто продаёт им железо, инструменты, зерно… становятся сообщниками.

Он наконец поднял голову. В его глазах стояла не ложь, а страх. Чистый, животный страх человека, зажатого между молотом и наковальней.

– Они сказали, что будут проверять, – прошептал он. – И если найдут у меня хорошее железо… того, что нужно для строительства крепости… мне несдобровать. Моей семье – тоже. Поэтому я везу только это. – Он кивнул на жалкие гвозди. – Чтобы был вид, что торгую. А на деле… чтобы вы поняли.

Экономическая блокада. Не война, не штурм. Удушение. Медленное, методичное, без единого выстрела.

Яромир закрыл глаза. Внутри него бушевала буря – ярость, бессилие, холодная ясность. Болеслав не просто хотел его вернуть. Он хотел уничтожить саму возможность того, что Яромир строит. Оставить их без инструментов, без материалов, без связи с миром. Заставить сломаться не в бою, а в быту. От голода, от холода, от отчаяния.

– Я понимаю, – сказал он наконец, открыв глаза. Его голос был спокоен. Слишком спокоен. – Бери свои гвозди. И уходи.

Пётр смотрел на него с немым вопросом. И со стыдом. Горячим, живым стыдом ремесленника, вынужденного продавать хлам.

– Я… могу оставить соль, – пробормотал он. – Иглы. Бесплатно.

– Бери и их, – покачал головой Яромир. – Если у тебя проверят и не найдут товара – будут вопросы. Должно выглядеть, как обычная торговля. Неудачная, но торговля.

Рёрик зарычал что-то нечленораздельное, но смолчал. Его руки сжались в кулаки так, что кости затрещали.

Пётр быстро, почти суетливо, собрал своё железо обратно в тюк. Его движения стали ещё более дрожащими. Перед тем как уйти, он на мгновение задержался, глядя на Яромира.

– Они говорят, вы… чародей. Что вы людей душой опутываете.

– А что думаешь ты? – тихо спросил Яромир.

Торговец помолчал.

– Я думаю… что они боятся. Не вашей магии. А того, что вы строите. Потому что это страшнее, чем любая магия.

Он развернулся, потянул лошадь за повод, и зашагал прочь по тропе. Спина его была сгорблена, как под невидимой тяжестью.

Когда он скрылся из виду, тишина в Гавани стала густой, как смола.

Первым заговорил Гордий. Он всё ещё сжимал в руке тот самый гвоздь.

– Шлак, – повторил он, но теперь это слово звучало не как оценка качества, а как приговор. – Они хотят, чтобы мы строили из шлака. Чтобы наши стены рассыпались. Чтобы инструменты ломались в руках. Чтобы мы… разуверились.

– Стратегия осады, – раздался голос Элиана. Он стоял у входа в свою нишу, опёршись на посох. На его лице не было ни страха, ни гнева – только холодный, аналитический интерес. – Классическая, хотя и примитивно исполненная. Лишить противника ресурсов, деморализовать его, заставить сдаться без боя. Ваш дядя, судя по всему, читал классические трактаты по военному искусству. Жаль, что не понял их сути.

– А в чём суть? – хрипло спросил Рёрик.

– В том, что такая стратегия работает только против того, кто мыслит категориями осаждённой крепости, – ответил Элиан. – Против тех, кто видит себя внутри стен, ожидая штурма. Но если мы не крепость… если мы нечто иное…

Он не закончил. Но его взгляд встретился с взглядом Яромира, и в нём промелькнуло нечто вроде интеллектуального вызова.

– Нам нужно железо, – просто сказал Яромир. – Настоящее. Без него мы не построим не то что крепость – даже кузницы нормальной не сделаем.

– Есть старые месторождения в горах, – сказал Гордий. – Но чтобы добыть руду, нужны инструменты. Чтобы выплавить – нужен хороший горн и уголь. Чтобы ковать – нужна сила и умение. У нас есть я. Нет всего остального.

– У нас есть я, – сказал Рёрик. – Сила есть. Про умение не знаю.

– Умение научим, – буркнул Гордий. – Если голова на плечах есть.

– У меня есть знания о свойствах металлов, – добавил Элиан. – И о магических способах очистки руды. Хотя это и неэлегантно.

Яромир смотрел на них – на кузнеца, воина, мага. Трёх людей, которые час назад готовы были порвать друг друга из-за тона голоса. А теперь стояли вместе перед общей проблемой. Не потому что подружились. Потому что увидели границу. Ту самую, что проходит не по краю леса, а по линии между «нами» и «ими». Между теми, кто строит, и теми, кто хочет разрушить.

– Значит, будем добывать сами, – сказал Яромир. – Руду, уголь, знания. Всё, что нужно. Не как осаждённые. Как… колонисты. Первопроходцы.

– Романтично, – фыркнул Элиан. – И совершенно нереалистично. На разработку месторождения уйдут месяцы. У нас есть недели, максимум.

– Тогда найдём другой путь, – не сдавался Яромир. – Лика?

Она стояла чуть поодаль, прислонившись к скале. Её глаза были закрыты, губы шевелились беззвучно. Она слушала лес. Шорохи, запахи, токи земли.

– Железо есть, – прошептала она, не открывая глаз. – Не руда. Готовое. Старое. Забытое.

Все повернулись к ней.

– Где? – спросил Гордий, и в его голосе впервые зазвучала не ворчливость, а азарт.

– Там, – Лика указала рукой на северо-запад, в сторону самых диких, неприступных скальных выступов. – Где падали звёзды. Где камни плачут по ночам. Там лежат… зубы дракона. Долгие, острые, холодные.

– Обломки метеоритов? – уточнил Элиан, и его глаза загорелись. – Железо небесного происхождения! Оно чище земного. Гораздо чище!

– И гораздо труднее в обработке, – мрачно добавил Гордий. – Но если оно действительно есть… это меняет дело.

– Покажи дорогу, – сказал Яромир Лике.

Она открыла глаза, посмотрела на него. В её взгляде была не уверенность, а знание. То самое, что не требует доказательств.

– Дороги нет. Тропы – нет. Есть только… боль камней. Я поведу по боли.

Рёрик вздохнул, взял топор.

– Значит, опять в горы. Хорошо. Только бы не пришлось драконов настоящих убивать.

– Если повезёт, то они уже мертвы, – сказал Гордий, уже собирая свой ящик с инструментами. – Тыщи лет как мертвы.

Вечером, когда они планировали поход на завтра, Яромир сидел у очага, который наконец-то разожгли – не для готовки, а для света и духа. Пламя отражалось в его серо-голубых глазах, делая их похожими на два осколка льда, внутри которых горит огонь.

Элиан изучал карты, которые нарисовала Лика – не на пергаменте, а палкой на земле. Это были не линии, а какие-то завитки, разрывы, пятна. Но маг кивал, как будто понимал.

– Интересно. Очень похоже на схему энергетических разломов.

Гордий чистил свои немногие инструменты, готовя их к завтрашнему испытанию. Рёрик точил топор – на этот раз звук был другим. Не скучающим, а целенаправленным. Точил для дела. Для горной тропы. Для защиты.

Яромир смотрел на них и чувствовал, как внутри него растёт нечто новое. Не надежда – она была слишком хрупкой для таких времён. Скорее… решимость. Железная, холодная решимость.

Болеслав думал, что зажмёт их в кольцо. Что они задохнутся в своей изоляции. Но он не учёл одного: когда людей лишают железа извне, они начинают искать его в небесах. Когда перекрывают дороги, они начинают прокладывать тропы по боли камней. А когда собирают вместе мастеров – кузнеца, мага, воина, провидицу и того, кто умеет слушать, – они перестают быть осаждёнными. Они становятся первопроходцами.

И первопроходцы, как знал Яромир, не строят крепостей. Они строят дороги. Которые ведут не только вглубь земли, но и вглубь себя.

Он положил руку на землю, чувствуя под пальцами холодный камень Гавани. И ему показалось, что Гора под ним вздохнула чуть глубже. Как будто почувствовала их решение. И как будто… одобрила.

Глава 4. Лука

Он пришёл не по тропе.

Он пришёл через лес, и лес принял его, как принимает старое, изъеденное червями дерево – без восторга, но и без сопротивления. Лика почувствовала его первая, конечно. Её дар, настроенный на пульсацию жизни в долине, зафиксировал новую вибрацию – не резкую, как у Элиана, и не тяжёлую, как у Гордия. А стёртую. Как звук шагов по мху. Как шелест опадающих листьев.

– Идёт, – сказала она Яромиру, не отрываясь от сбора кореньев. Её пальцы, тонкие и быстрые, сами находили съедобные клубни, будто они звали её по имени. – Не враг. Но… не свой.

Яромир поднял голову. День был пасмурным, низкие облака цеплялись за зубья Спящей Горы, обещая дождь. Воздух пах сыростью и гниющими листьями – запахом осени, хотя до неё было ещё далеко.

– Как далеко?

– Уже близко. Устал. Болен. Но… осторожен.

Рёрик, рубивший сухостой на дрова, остановился, прислушался. Его воинский инстинкт, отточенный годами стычек в чужих лесах, не уловил ничего. Но он доверял Лике больше, чем своим ушам.

– Встретить? – спросил он, пальцы уже сжимая рукоять топора.

– Нет, – покачал головой Яромир. – Подождём. Посмотрим.

Они ждали недолго. Через десять минут из-за древнего, поросшего мхом бурелома показалась фигура.

Человек. Мужчина лет сорока, может, чуть больше. Высокий, но согбенный, будто нес на плечах невидимый груз. Одежда – простая дорожная роба, заплатанная в нескольких местах, но чистая. На спине – котомка из выцветшей кожи, доверху набитая чем-то мягким (травы, судя по запаху, что донёс ветер). В руках – посох из тёмного дерева, но не для опоры, а как символ, знак.

Его лицо было худым, иссечённым морщинами, которые шли не от смеха, а от постоянного прищура. Глаза – тёмные, глубоко посаженные, смотрели на мир с выражением усталой внимательности. Как у врача, который уже видел слишком много ран и знает, что новые – лишь вопрос времени.

Он остановился в двадцати шагах от них, не делая попыток приблизиться. Его взгляд скользнул по Яромиру, по Рёрику, задержался на Лике чуть дольше – с профессиональным интересом, а не с любопытством. Потом кивнул, едва заметно.

– Мира вашему очагу, – сказал он. Голос был тихим, сипловатым, но чётким. Голос человека, привыкшего, чтобы его слушали. – Не помешал?

– Нет, – ответил Яромир, делая шаг вперёд. Его дар уже раскрывался, как чувствительный цветок.

Поверхность: усталость. Глубокая, костная усталость. Боль в правом колене (старая травма). Лёгкая лихорадка (простуда или истощение).

Слой первый: осторожность. Та же, что у Петра-торговца, но без страха. Скорее… привычка.

Слой второй: боль. Не физическая. Старая, зарубцевавшаяся, но живая. Как шрам, который ноет к непогоде.

Ядро:… пустота? Нет. Не пустота. Выжженность. Как поле после пожара, где уже не растёт трава, но земля ещё помнит жар.

– Я Лука, – представился человек. – Странствующий лекарь. Ищу редкие травы в этих краях. Слышал, тут есть долина, где растёт серебристый папоротник. Цветёт раз в семь лет. Сейчас как раз его время.

Голос звучал правдиво. Но в нём была ловушка: он говорил только правду, но не всю правду. Яромир чувствовал это, как лёгкий диссонанс в музыке.

– Серебристый папоротник, – повторила Лика, и в её голосе прозвучало удивление. – Он растёт только у Спящих Источников. Там, где земля помнит падение звёзд.

Лука медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– Ты знаешь. Значит, легенды правдивы. И источники существуют.

– Существуют, – подтвердила Лика. – Но дорога к ним… печальная. Камни там плачут по ночам.

– Я привык к печальным дорогам, – тихо сказал Лука. Он кашлянул – сухо, сдержанно, прикрыв рот рукой. – Прошу лишь разрешения пройти через вашу землю. И, если можно, глотка воды. День шёл, не встречал ручья.

Яромир обменялся взглядом с Рёриком. Тот пожал плечом: «Твоё решение».

– Вода есть, – сказал Яромир. – И ночлег, если нужно. Но сначала… вы больны.

Лука слегка улыбнулся – первой, едва заметной трещиной в его каменном лице.

– Замечательно. Большинство видит пыль на плаще и просит помощи. Вы видите пыль и спрашиваете, не помочь ли. Необычно.

– У нас тут свой подход, – сухо сказал Рёрик.

– Заметно, – Лука сделал шаг вперёд, затем ещё один. Его походка была слегка прихрамывающей – то самое больное колено. – И, да, я простудился. Лесные ночи холодны. А мои снадобья помогают другим лучше, чем мне.

Они проводили его к роднику. Лука шёл молча, но его глаза фиксировали всё: расположение навесов, качество постройки, следы на земле, даже то, как Гордий у своего будущего горна проверял качество глины пальцем, пробуя её на язык.

Элиан вышел из своей ниши как раз, когда они проходили мимо. Два взгляда встретились – учёного и практика. Молчаливый диалог длился мгновение, но Яромир почувствовал его содержание:

Элиан: «Ещё один бродяга. На что этот способен?»

Лука: «Архивариус. Теоретик. Боится грязи под ногтями».

– Мастер Элиан, – представил Яромир. – Наш… консультант по древним знаниям.

– Лука, лекарь, – кивнул тот. – Рад встретить человека учёного. Возможно, вы слышали о трудах Алхимика Варрона о свойствах горных растений?

Элиан приподнял бровь.

– «Herbarium Montanum»? Труд спорный. Варрон допустил несколько фундаментальных ошибок в классификации.

– В главе о папоротниках – да, – согласился Лука. – Но его наблюдения за влиянием лунных фаз на сбор корней гениальны. Вы проверяли?

Это было попадание в самое ядро. Элиан, который считал всех практиков невеждами, вдруг встретил того, кто не только читал те же свитки, но и проверял их. Его отношение не смягчилось, но стало… заинтересованным.

– Возможно, обсудим позже, – сказал маг, скрывая интерес под маской высокомерия. – Если у вас будет время между… поисками папоротника.

У родника Лука опустился на корточки с лёгким стоном – колено давало о себе знать. Он зачерпнул воды, выпил медленно, с закрытыми глазами, будто пробуя не просто жидкость, а её суть.

– Хорошая вода, – сказал он наконец. – Чистая. Но с печалью. Как будто земля здесь много плакала.

– Так и есть, – тихо сказала Лика, стоявшая поодаль.

Лука посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни страха, ни снисходительности. Было понимание.

– Ты слышишь её. Землю. Редкий дар. И тяжёлый.

Лика не ответила, только кивнула, потупив взгляд. Но Яромир почувствовал, как её внутреннее напряжение чуть ослабло. Лука признал её дар не как проклятие, а как бремя. И в этом была честность, которую она ценила.

Рёрик принёс деревянную чашку с остатками вчерашней похлёбки. Лука взял её, поблагодарил кивком, попробовал.

– Дикий лук, корень солодки, тмин, – перечислил он, закрыв глаза. – И… веточка можжевельника для горечи. Кто готовил?

– Я, – сказал Яромир.

– Чувствуется. Вы кладете травы не только для вкуса, но и для баланса. Чтобы тепло шло не только в живот, но и в уставшие мышцы. Это… забота.

Он сказал это так просто, без пафоса, что Яромир почувствовал неловкость. Его дар уловил в этих словах не лесть, а констатацию. Лука видел суть. И называл её.

После еды Лука достал из своей котомки маленький глиняный горшочек с мазью.

– Для колена, – объяснил он, нанося тёмную, резко пахнущую субстанцию на больной сустав. – Само себе не поможешь – помоги другому. Железный закон лекаря.

Яромир наблюдал за ним, чувствуя, как внутри него борются два импульса. Первый – доверие. Лука был честен в своей боли, в своих знаниях, в своей усталоде. Второй – тревога. Та самая, что исходила от «выжженности» в его ядре. От чего человек выгорает так? От потерь? От предательства? От слишком многих смертей, которые не смог предотвратить?

– Вы один странствуете? – спросил Яромир, садясь рядом на камень.

– Да, – ответил Лука, не поднимая глаз. – Уже лет десять. Раньше был… прикреплённым лекарем. В одном доме. Но там… ценили не умение лечить, а умение молчать. Я разучился молчать. Пришлось уйти.

– Где же вы ночуете? В лесу?

– Где придётся. Пещеры, под скальными навесами, иногда в заброшенных часовнях. Главное – не под открытым небом в дождь. Простуда тому доказательство.

Он закончил с мазью, замотал колено чистым, хоть и поношенным, бинтом. Движения были точными, экономными – руки помнили каждую процедуру.

– Благодарю за приют, – сказал он, глядя на Яромира. – Я не задержусь. Два-три дня на поиски папоротника, не больше. И… если позволите, оставлю вам кое-что в знак благодарности. – Он полез в котомку, достал несколько маленьких мешочков. – Противовоспалительное для ран. Успокаивающее для нервов. И… для неё. – Он кивнул в сторону Лики. – Чтобы сны были тише. Папоротниковый чай, особая заварка.

Лика насторожилась, её глаза расширились.

– Вы знаете, что мне снятся?

– Знаю, что таким, как ты, часто снятся чужие сны, – тихо сказал Лука. – Это тяжело. Чай не уберёт их, но сделает… тише. Как если бы кто-то приглушил звук.

Она взяла мешочек, понюхала его, потом медленно кивнула.

– Спасибо.

Вечером, когда Лука устроился на ночлег под скальным навесом (отказавшись от предложения места в общем навесе – «привык к уединению»), Рёрик подошёл к Яромиру.

– Ну что? – спросил он тихо. – Чувствуешь подвох?

– Чувствую боль, – честно ответил Яромир. – Много боли. И усталость. Но подвоха… нет. По крайней мере, не такого, как от шпиона. Он не лжёт.

– Но и не всё говорит.

– Да.

Рёрик помолчал, глядя на огонь, который наконец-то разожгли – дождь начался, мелкий, нудный.

– А те его слова… про мой топор.

Днём, когда Рёрик точил лезвие, Лука, проходивший мимо, остановился на мгновение.

«Интересно, – сказал он задумчиво. – Раньше этот звук означал: «завтра будет бой, и я должен выжить». А что он значит теперь?»

Рёрик тогда не ответил. Но вопрос застрял в нём, как заноза.

– Он задаёт правильные вопросы, – пробормотал варяг. – Те, на которые у меня ответов нет.

– Может, он и есть ответ, – сказал Яромир. – Не на все вопросы. На один: как жить с болью, которую нельзя вылечить.

Ночью дождь усилился. Яромир лежал под своим навесом, слушая стук капель по натянутой коже. Его дар, всегда полуоткрытый, улавливал сны обитателей Гавани:

Лика пила тот самый чай, и её сны, обычно яркие и тревожные, стали приглушёнными, как картина за матовым стеклом.

Гордий видел во сне идеальную кузницу, где каждый инструмент лежал на своём месте.

Элиан – бесконечные свитки, которые сами раскрывались перед ним.

Рёрик… Рёрик видел стену. Высокую, прочную. И себя – стоящего перед ней с топором в руках, не зная, то ли рубить её, то ли защищать.

А от скального навеса, где спал Лука, шла ровная, плоская волна отсутствия снов. Не пустота. Скорее – сознательное не-вспоминание. Как будто он научился не видеть сны. Потому что те, что приходили, были слишком тяжелы, чтобы выносить их каждую ночь.

Яромир закрыл глаза, чувствуя, как дождь смывает пыль с камней Гавани. И смывает что-то ещё – последние иллюзии о том, что их убежище останется тайной. Теперь через него проходили дороги. И по этим дорогам шли люди. С товарами. С вопросами. С болью.

И некоторые из них, как Лука, несли свою боль так тихо, что её почти не было слышно. Почти.

Глава 5. Искушение быстрым путём

На третий день Луки в Гавани дождь кончился, оставив после себя мир, вымытый до блеска и хрупкости. Камни сверкали влажным мраком, воздух пах промокшей хвоей и глиной, а небо было низким и тяжёлым, будто Спящая Гора накрыла его своей каменной ладонью.

Яромир проснулся с ощущением, что его дар – не инструмент, а открытая рана. Каждое чувство в лагере било по ней, как мелкий камешек:

От Гордия шла волна тлеющего раздражения. Кузнец с утра колдовал над горном, но глина для футеровки оказалась слишком жирной, и стены печи потрескались при первой же пробной топке. Теперь он сидел на корточках перед грудой мокрой глины, перемешивая её с песком и ворча сквозь зубы что-то о «дилетантах, которые не различают суглинок от супеси».

От Элиана исходил холодный, режущий поток критики. Маг обнаружил ошибку в одной из своих защитных схем – неточность в руническом сочетании, которая, по его словам, «могла привести к катастрофическому коллапсу магического поля». Он переписывал схему уже второй час, и каждый разрыв пергамента звучал как хлопок бича.

Лика, сидевшая у родника, излучала приглушённую тревогу. Её чай из папоротника помогал, но не полностью. Она чувствовала что-то на краю восприятия – не опасность, а… изменение. Как будто сама ткань долины где-то натянулась, готовая порваться.

А Рёрик… Рёрик просто молча рубил дрова. Но в каждом ударе топора звучал вопрос, который Лука задал ему два дня назад: «А что этот звук значит теперь?»

Яромир встал, почувствовав, как голова кружится от перегруза. Он сделал то, чему учился последние недели – мысленно притушил свой дар, уменьшив его чувствительность. Не закрыл – это было бы предательством. Просто сделал тише, как приглушают слишком яркий свет.

– Утро, – сказал он вслух, больше для себя, чем для других.

Первым отозвался Лука. Лекарь уже был на ногах, его котомка лежала у скалы, собранная и перетянутая ремнями. Он смотрел на восток, где сквозь разрывы туч пробивались косые лучи солнца.

– Утро, – кивнул он. – Дождь кончился. Пора идти. Папоротник ждёт.

– Нашли дорогу к Источникам? – спросил Яромир, подходя.

Лука указал жестом на Лику.

– Она нарисовала карту. На земле. Не совсем так, как рисуют картографы, но… понятно. Особенно если уметь читать между линий.

Он посмотрел на Яромира, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– Вы устали, – констатировал лекарь. – Не спали полночи. Дар… он ведь не только даёт, но и берёт, да?

Яромир молча кивнул. Лука видел слишком много. Или понимал слишком хорошо.

– Есть травы, которые помогают с этим, – тихо сказал лекарь. – Не заглушают дар, но… создают буфер. Как вата между кожей и раной. Если хотите – могу оставить рецепт.

– Оставьте, – сказал Яромир. – Спасибо.

Лука кивнул, поднял котомку, перекинул через плечо. Перед тем как уйти, он обернулся.

– Ваше место… оно особенное. Вы пытаетесь построить не просто дом. Вы пытаетесь построить правду. – Он помолчал. – Правда – тяжёлый материал. Чаще всего ломается под собственным весом. Удачи.

И он ушёл, растворившись в лесу так же тихо, как появился. Но его слова остались висеть в воздухе, как запах лечебной мази – горький, но честный.

***

День покатился дальше, набирая вес проблем, как снежный ком.

Гордий наконец взорвался, когда понял, что глину ему придётся тащить с реки самому – Рёрик был занят «дозором», который всё больше походил на бегство от скуки.

– Я кузнец, а не землекоп! – прогремел он, швырнув ком глины в сторону. – Чтобы построить горн, который выдержит температуру для небесного железа, мне нужна не эта жижа, а правильная смесь! А её – нет!