Инфляция чувств

— Зачем мне эта информация? — осторожно спросил Данте. — И при чём тут какая-то девушка?..

Фил кивнул, не глядя на него.

— Просто делюсь наблюдениями.

Они продолжали идти по узкому переулку — два обычных человека, которые случайно оказались на одной дороге.

— Сегодня вечером, — тихо сказал Фил. — В девятнадцать ноль-ноль, в театре «Тихая гавань». Спектакль «Это чу́дное Эхо».

Данте на мгновение сбился с шага

— Что? Ты о чём, Фил?

— Билет будет ждать тебя на твоё имя в кассе. И сними свой грим перед театром. Это важно.

И тут до Данте дошло...

— Ты... от неё?

— Я думал, ты сообразительней, — беззлобно усмехнулся Фил.

— Почему именно театр?

— Потому что в зрительном зале триста человек, и всё — с активными браслетами. Служба Жюри не любит, когда вокруг свидетели.

Они дошли до конца переулка, и Фил остановился.

— Я сверну сюда. Ты иди прямо. Не оборачивайся.

— Фил, — тихо позвал Данте. — Спасибо.

— Не благодари. Я делаю это не для тебя. — Он замолчал на секунду. — И ещё одно. Передай своему другу-следователю: пусть будет осторожен. Те, кто за вами ходит, не любят, когда их водят за нос.

И Фил исчез в боковом проулке, как будто его и не было.

Данте остался один. Внутри него всё кипело от возбуждения. Есть! Сегодня вечером всё решится!

Поэт посмотрел на часы. До девятнадцати ноль-ноль оставалось пять часов и сорок минут.

Теперь следующий шаг — отправить сообщение Виктору! А для этого надо как можно скорее добраться до булочной Марии...

Виктор всё ещё сидел за столиком у окна в кафе, помешивая давно остывший и невкусный кофе. Серый седан всё так же стоял через дорогу.

Браслет на запястье издал короткий мелодичный звук — стандартное уведомление о входящем бытовом сообщении на личный канал. Виктор бросил взгляд на экран.

Отправитель: Булочная «Тёплая Нота»

«Уважаемый следователь Кафка! Подтверждаем изменение адреса доставки вашего вечернего заказа: театр “Тихая гавань”, 19:00. Три булочки с яблоком и корицей! Ваш любимый кофе с лимоном — за счёт заведения. Звучите чисто!»

Виктор прочитал сообщение дважды и мысленно усмехнулся. Бытовое сообщение от булочной. Совершенно невинное. Серые плащи, если и читают его переписку, увидят лишь заботливую Марию, которая балует следователя выпечкой. Кофе с лимоном. Код принят. Данте нашёл её! Театр «Тихая гавань». Девятнадцать ноль-ноль.

До обозначенного времени оставалось чуть более пяти часов. Всего пять часов, чтобы избавиться от хвоста и добраться до театра — и, наконец, встретиться с женщиной без имени. И до ответа, которого, возможно, лучше бы не получать.

Интерлюдия 3

Из публичной лекции Мастера-Поэта Высокого Жюри, прочитанной в Академии Искусств по случаю Дня Первого Резонанса.

(Стенограмма, открытый доступ, учебный материал)

«…Нас часто спрашивают: зачем нужно Жюри? Разве искусство не может быть свободным?

Может. Оно и было свободным. До Революции искусство было абсолютно свободным — и абсолютно мёртвым. Каждый мог создать что угодно. Машины научились имитировать искусство лучше, чем большинство людей умело его создавать. И в этой свободе человек перестал быть нужен даже самому себе.

Вольфганг Рембо вернул нам не свободу. Свобода у нас была. Он вернул нам меру. Он вышел на площадь и спел так, что тысячи людей одновременно вспомнили, что значит чувствовать. Его «Песня Пробуждения» — это не просто первое произведение новой эпохи. Это камертон. Та самая нота, по которой настраивается всё остальное.

Без камертона оркестр — это шум. Каждый инструмент звучит сам по себе, искренне, честно — и невыносимо. Жюри не пишет музыку. Жюри держит камертон. Мы — те, кто помнит изначальную ноту, чтобы остальные не сбились.

Кто-то скажет: но почему именно эта песня? Почему именно Рембо? А я отвечу вопросом: а почему солнце встаёт на востоке? Потому что иначе не бывает. Потому что так устроен мир, в котором мы согласились жить. Эталон не выбирают. Эталон признают.

И пока мы храним его — мир будет чувствовать честно. В этом наш долг. В этом наша скромная служба. Искусство вечно. Но вечным его делаем мы...»

Глава 8. Это чудное Эхо

Виктор, получив сообщение от Данте, ещё несколько часов водил своих наблюдателей по точкам социального напряжения, методично опрашивая людей, делая пометки в планшете и запрашивая ордера на установку маячков.

За полчаса до семи вечера ему удалось оторваться от них вполне банальным образом — зайдя в крупный торговый центр и, затерявшись в толпе вечерних покупателей, выйдя на другую улицу через разгрузочный терминал. Следователь знал: пока серые плащи поймут, что пасут его пустую машину, он будет уже далеко.

Данте же, запершись с разрешения Марии в служебной умывальной, сперва вывел грим тем самым составом, который дал ему Лев Мейер, и только потом пустил в ход хозяйственное мыло и бумажные полотенца. К концу этой процедуры он с мрачной благодарностью понял, что без львовского флакончика содрал бы с лица не только маску техника, но и собственную кожу. После этого он спокойно дождался назначенного времени в общественной библиотеке неподалёку от здания театра.

Вместо куртки техника он накинул на рубашку длинный тёмный плащ, оставленный давным-давно в булочной Марии каким-то провинциалом.

Они встретились ровно без десяти семь у входа в театр «Тихая гавань». Оба выглядели как настоящие заговорщики.

— Ты как? «Хвоста нет?» — спросил Данте, тревожно озираясь.

— Нет, — успокоил его Виктор. — Но минут через тридцать они догадаются, что я их дурю, и пробьют меня по браслету.

— Надеюсь, мы уже здесь закончим к этому времени.

— А как у тебя всё прошло?

— Самое сложное было — объяснить Марии, почему я в таком виде... — нервно улыбнулся Данте. — И почему не могу пойти домой и переодеться.

— Ты уверен, что она будет здесь? — Виктор скептически посмотрел на двери театра.

— Я уже давно ни в чём не уверен... — Данте тоже посмотрел в ту же сторону. — Но других вариантов у нас нет.

— Согласен… — было видно, что Виктор еле сдерживает своё волнение. — Пойдём, уже время.

Театр, вопреки своему атмосферному названию, сиял огнями. Это была одна из тех престижных экспериментальных площадок, которая давно перестала быть экспериментальной и превратилась в модное место для столичной элиты. В стеклянных дверях отражались дамы в вечерних нарядах и мужчины в строгих костюмах.

Данте подошёл к кассе.

— Билет на имя Данте Лорки, — негромко сказал он. — Мой браслет в настройке...

Администратор, молодой человек с безупречной улыбкой, сверился с терминалом и протянул плотный бумажный прямоугольник.

— Браслет не нужен, всё оплачено. Вот ваш билет, мастер Лорка. Седьмой ряд, место четырнадцать.

— А второго билета не найдётся? — Данте кивнул на Виктора.

— Сожалею, — администратор развёл руками, и его улыбка стала почти виноватой. — Аншлаг. Премьера. Ни одного свободного места не осталось, бронировали ещё две недели назад.

Друзья переглянулись. И здесь она всё просчитала.

— Иди, — тихо сказал Виктор. — Я останусь снаружи. Сяду в кафе напротив входа. В фойе меня без билета всё равно срисуют охранники, а скандал нам сейчас не нужен. Если что — я рядом.

— Будь осторожен, — Данте сжал билет в руке. — Если они явятся…

— Я — просто зритель, которому не досталось билета на премьеру, — пожал плечами Кафка. — Какие могут быть ко мне вопросы? Иди, Данте. Смотри и слушай в оба!

Данте прошёл контроль, предъявив билет контролёру, и шагнул в зрительный зал.

Зал гудел, как встревоженный улей. Пахло дорогим парфюмом и театральной пылью. Данте медленно шёл по проходу к своему ряду, цепко оглядывая публику. Он искал женщину двадцати пяти — тридцати лет, с тёмными волосами, возможно с серым рюкзаком. Он понимал, что в театр она рюкзаком не придёт. Но всё равно почему-то продолжал искать именно его.

Он вглядывался в лица тех, кто уже сидел на местах, сканировал группки молодёжи в проходах. Но никого подходящего под описание женщины не было. Публика была слишком нарядной, слишком «правильной».

Здесь были завсегдатаи дорогих премьер, чиновники из Центра Искусств, представители творческих гильдий и стайки нарядно одетых студентов Академии, жадно ловящих каждое слово старших коллег. В центральной ложе Данте заметил самого автора пьесы — тучного драматурга в летах, который благосклонно принимал поклоны и приветствия, греясь в лучах чужого внимания. Харрис Клейн. Человек, которого в Академии называли «отцом современного реалистического театра». Но сегодняшний ажиотаж был связан не только с ним.

Рядом с Данте какая-то женщина взволнованно прошептала своему спутнику:

— Знаешь, кто режиссирует? Старший куратор Гильдии драматургов! Сам Эрнест Коба!

— Я читал его интервью, — мужчина кивнул. — Говорит, что это будет «самым честным прочтением пьесы за последние десятилетия». Они три года её шлифовали. Судя по всему, Эрнест нашёл какое-то невероятное прочтение классического текста.