Счастливые, несмотря ни на что

Евгений Гаврилов

Счастливые, несмотря ни на что

Ностальгические рассказы из времён СССР и лихих 90-х

Это не просто сборник историй. Это возвращение в то время, когда счастье было простым, а дружба – настоящей. В мир, где средством от скуки могла стать газетная пипетка, а главным приключением лета – постройка воздушного змея из подручных средств.

Здесь вы встретите тех самых соседей, друзей и одноклассников, узнаете в героях себя и своих близких. Смешные, нелепые, а порой и трогательные ситуации, в которых мы учились жизни, любили, ошибались и выкручивались из любых передряг с юмором и неизменной верой, что всё будет хорошо.

Эта книга – для тех, кто помнит вкус «Рояля» у костра, звон бидона с червями, драйв первых видеосалонов и ту особую, ни на что не похожую атмосферу, в которой мы росли. Для тех, кто был счастлив, несмотря ни на что. Добро пожаловать в наше общее прошлое!

Эффект пипетки

Последнее слово

Или история о том, как слово из семи букв свело с ума целый вагон

Произошла эта история лет тридцать назад. Весёлой компанией мы отправились половить рыбу на удивительной красоты горную речку Мули, что протекает у разъезда Кото в Ванинском районе Хабаровского края. Порыбачив с ночёвкой (это совсем другая история, расскажу как-нибудь в следующий раз), мы довольные и отдохнувшие отправились к станции, но так как ответственный за запоминание времени отправления товарищ, напрочь забыл когда проходит поезд, пришли очень рано, часов за шесть. Делать нечего, решив, что главное не опоздали, расположились неподалёку от разъезда. Времени много, компания непьющая, сотовых ещё не было – заняться нечем. Совершенно случайно, у одного из нас обнаружилась газета с нерешённым кроссвордом. Начали гадать, решили весь буквально за полчаса. Оставалось одно слово. Семь букв. «Средство для закапывания». До этого момента мы думали о себе, что не самые глупые. Перебирали всё подряд, от палок-копалок до совочков и раритетных лопат. Ни одно слово не подходило. Совсем. Компания мучилась, нервничала, но слово не шло на ум. Так прошли оставшиеся пять часов. Подошёл поезд. В вагоне продолжили мозговой штурм. Услышав и увидев творческие муки и оживлённое обсуждение вопроса к нам присоединилась добрая половина попутчиков. Всю дорогу (примерно 12 часов) искали решение, но не нашли. В итоге сошлись на том, что составители кроссворда, мягко говоря, рогато-бородатые животные, плюнули и разочарованные убрали «загадку века». Спустя месяц мне попался на глаза следующий выпуск той газеты с ответами на кроссворд. Разочарованные товарищи, которые ехали с нами в поезде, если помните эту ситуацию, читайте ответ. Средство для закапывания – это ПИПЕТКА.

Рыбалка с «Роялем»

По молодости лет любили мы с друзьями ходить на рыбалку. В те времена не было ещё у нас транспорта. Даже мопедов, а о мотоциклах с автомобилями и говорить нечего. Несмотря на это, «делали» десять-пятнадцать километров «с полной выкладкой» без особого напряжения и огромным энтузиазмом. Молодость!

Сегодня хочу рассказать об одном таком походе, исчезновении троих друзей и о том, почему они исчезли.

Стояло прекрасное, жаркое дальневосточное лето середины девяностых. Настроение великолепное. Четверо друзей решили «двинуть за сазаном» на Туманный (мыс озера Падали) на удалении от города километров этак семнадцать. Все лёгкие на подъём, поэтому сборы не затянулись. Через пару часов собрались у моего подъезда с рюкзаками, в коих были палатки, снасти, запас съестного и «горючего».

Выдвинулись. Долго ли, коротко ли, добрались до места, на берегу озера, у небольшого родника. Уставшие, поставили палатки, развели костёр.

Пока приготовили ужин, взошла Луна, вечерело.

Разбавленный чистой, родниковой водой, спирт «Рояль» уже охлаждался, а консерва изысканного, китайского свиного фарша разогревалась. Из рюкзаков доставались типичные для середины августа закуски – мятые помидоры и потрёпанные жизнью огурцы. На палках тщательно жарили нарезанный хлеб.

После первого, второго тоста «за удачу» или ещё чего-то такого, младшему «рыжему» приспичило. То ли «Рояль» подкрашенный апельсиновым «Зуко» еще не подействовал, то ли наоборот, уже подействовал. В общем удалился он на хорошей скорости, захватив с собою газетку лежащую тут же, у костра.

Отсутствовал он непривычно долго. Старший «рыжий» забеспокоился и пошёл в те кущи, где скрылся младший.

Спустя ещё несколько минут третий рыбак крикнул в темноту:

Рыжие, вы чего там обосрамились?

В ответ тишина. Пошёл и Серёга с фонариком.

Ночь. Луна. Тихо плещется вода в озере, рядом журчит ручеёк. Ветер едва касается листвы тальника. Неподалёку из кустов доносятся звуки борьбы, громкое сопение и всхлипы, в которых угадывается голос младшего «рыжего». Страшно. До ужаса.

На нетвёрдых ногах, захватив с собой тлеющую головню, двигаюсь в направлении шума. Вижу картину достойную кисти Репина, ну или Шишкина как минимум.

Младший «рыжий» всхлипывая, стоит в позе свистящего рака. Серёга светит фонарём ему в задницу, а старший «рыжий» там же и ковыряется, с очень сосредоточенным видом.

Не смешно. Нет. Но имейте в виду.

НИКОГДА. Не пытайтесь подтереться газеткой со сложенными в неё рыболовными крючками. Особенно ночью. Особенно «под Роялем»

Здравствуй Жаня, я скучала…

Есть истории, которые не просто рассказываешь – их выдыхаешь. Каждое слово в них обжигает душу. Эта история – о любви, которая сильнее смерти. И о той хрупкой, безумной надежде, что связь душ не рвётся просто так.

Я был знаком с замечательным псом по имени Жандис. Не «собака», а именно Жаня. Он был частицей семьи моего друга Димы. Немецкая овчарка с янтарными глазами, в которых читались ум, достоинство и безграничная нежность к своим людям. Воспитан как мощная, военная машина беспрекословно выполняющая команды, помощник и защитник хозяина, но в то же время ласковый, игривый и даже нежный. Он был их защитником, их тенью, их большим мохнатым счастьем. Он мог одним низким рыком заставить сжаться сердце незваного гостя, а через минуту, положив тяжёлую голову на колени хозяину, тихо постанывать от удовольствия, ловя наслаждение от почёсываний за ухом.

И была в этом воине одна трогательная, разбивающая сердце слабость. Он боялся уколов. И когда наступал роковой момент, этот мощный зверь, этот идеальный механизм защиты, превращался в испуганного щенка. Он не вырывался, не скулил. Он искал руку хозяина или складку на халате врача, бережно, почти невесомо, прихватывал её кончиками зубов – не кусая, а держась. Потом зажмуривался. Плотно-плотно, так, что на переносице собирались мелкие морщинки. И замирал, лишь его грусть, покрытая шрамами, чуть вздрагивала в такт учащённому дыханию. В этом жесте было всё: «Мне страшно. Но я доверяю. Держите меня, пока боль не пройдёт».

Ему стукнуло четырнадцать. Возраст почтенный, ветеранам полагается покой. Но судьба выбрала для него другое испытание. Рак. Зловещее, холодное слово, поселившееся в их доме. Семья Димы не сдавалась. Два года. Семьсот тридцать дней безнадёжной и отчаянной войны. Они сражались за каждый его вздох. Каждый день – поездки в клинику, капельницы, бесконечные уколы. И каждый день Жаня, уже теряющий силы, ослабевшими челюстями искал рукав, зажмуривал потускневшие глаза и терпел. Его шерсть вылезала клочьями, ребра проступали сквозь кожу, но этот ритуал – ритуал доверия – оставался неизменным. Это был его последний, крошечный акт мужества.

На исходе лета, рано утром, около пяти часов, у меня в квартире зазвонил телефон. Звонил Дима.

Он не плакал. Его голос был пустым, как вымерший колодец: «Жаня умирает. Ему больно. Он воет так… что слышно в соседних квартирах. Поможешь донести до клиники? Один я не смогу…»

Я мчался по спящему городу. Когда вбежал в подъезд было тихо, но за Диминой дверью… За дверью жила агония. Не лай, не скулёж, а протяжный, горловой, раздирающий душу вой. Звук чистой, безысходной боли. Дверь открылась, и картина врезалась в память навсегда. Жаня лежал на боку, его могучие лапы беспомощно дергались в пустоте. Из его приоткрытой пасти капала слюна, а в глазах, помутневших от страданий, плавала лишь одна ясная эмоция – вопрос. «Почему? Почему так больно?»

Мы завернули Жандиса в плед, соорудили носилки и аккуратно, но быстро двинулись в ветеринарку. В клинике ему вкололи мощное обезболивающее. Вой прекратился. Наступила тишина, страшнее любого звука. Он просто лежал и дышал – часто-часто, поверхностно. Его язык, серый и сухой, безвольно свесился на бок. Анестетика хватило меньше чем на час, пёс снова заскулил, временами переходя на вой.

Врач, женщина с усталыми глазами, вошла с результатами анализов. На ней не было лица. Она не стала прятаться за терминами. «Почечная и печёночная недостаточность в терминальной стадии. Он в муках. Постепенно отказывают все органы. Каждая минута для него – пытка. Я очень, очень прошу вас… проявить милосердие».

Решение принимала димина мама. Она сидела на стуле, обняв себя, и тихо раскачивалась. Смотрела на Жаню, на его едва заметное дыхание. Потом кивнула, не в силах вымолвить слово. Просто кивнула, и две тяжёлые слезы скатились по её щекам и упали на пол.

Последний путь в процедурную был самым коротким и самым длинным в нашей жизни. Процедурная была маленькой, белой и безликой. Холодный свет люминесцентных ламп придавал всему синеватый, неживой оттенок. Запах антисептика, обычно едва уловимый, теперь висел в воздухе густо и тягостно, смешиваясь со сладковатым запахом болезни и горя.

Мы внесли его на руках. Завернутый в синий клетчатый плед, он казался таким маленьким. Таким невероятно маленьким по сравнению с тем величественным зверем, что жил в нашей памяти. Его положили на металлическую кушетку, покрытую одноразовой пелёнкой. Она противно зашуршала под его весом. Весом, которого почти не осталось.

Он лежал на боку, и его ребра, обтянутые тонкой кожей, резко выпирали с каждым прерывистым, хриплым вздохом. Язык, когда-то розовый и влажный, был серым, одеревеневшим лоскутком, вывалившимся из приоткрытой пасти. Но глаза… Его янтарные глаза, хотя и помутневшие от боли и лекарств, были открыты. И они смотрели. Не безумно, не испуганно. Они медленно, с титаническим усилием, обводили наши лица: Димы, его мамы, меня. Взгляд задерживался на каждом, будто вырисовывая, сохраняя навсегда. В этом взгляде не было вопроса. Было прощание. Тихая, безмолвная благодарность и глубокая, невысказанная печаль. Он знал.

Димина мама, не в силах стоять, опустилась на колени у изголовья. Она прижалась щекой к его лбу, между ушами, которые когда-то так горделиво стояли, а теперь беспомощно лежали по бокам. Её плечи беззвучно тряслись.

– Прости, родной, прости… – шептала она, и её слова тонули в его взъерошенной шерсти. – Ты так мужественно держался. Так держался… Теперь можно отдохнуть.

Ветеринар, женщина с усталым, но необычайно мягким лицом, молча приготовила два шприца. Звук разрываемой ампулы прозвучал как выстрел в тишине.

– Первый укол – сильный седативный. Он просто очень глубоко уснёт, – тихо объяснила она. – Он не почувствует боли. Не почувствует ничего.

Я положил ладонь ему на бок. И сквозь тонкий плед, сквозь шерсть и кожу, ощутил это. Сердце. Оно билось. Отчаянно, часто, с перебоями, но билось с такой яростной, животной силой, что казалось – одно это сердце могло бы прожить ещё сто лет. Тук-тук-тук-тук – неровная, лихорадочная дробь жизни, упрямо отказывающейся сдаваться.

Игла блеснула под холодным светом и мягко вошла в вену на его передней лапе. Жаня даже не дрогнул. Его дыхание, до этого частое и поверхностное, начало меняться. Оно стало… глубже. Ровнее. Медленнее. Напряжение, та невидимая струна боли, что натягивала его тело все эти месяцы, вдруг ослабла. Морда, сведенная гримасой страдания, разгладилась. Он выглядел спокойным. Он выглядел так, как не выглядел уже очень давно – просто спящей, уставшей собакой. Глаза его медленно закрылись. Не зажмурились, а именно закрылись, в совершенном покое.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только его теперь ровным дыханием и сдавленными всхлипами Димы, который стоял, сжав кулаки так, что кости побелели, и смотрел в стену, не в силах смотреть вниз.

Врач взяла второй шприц. Больше, с другим раствором.

– Это остановит сердце. Безболезненно. Он уже спит.

Она ввела препарат. И мы замерли.

Дыхание Жани продолжалось ещё секунд тридцать. Потом был вздох. Не похожий ни на один из предыдущих. Глубокий, полный, освобождающий. Словно он набрал в легкие не воздух, а весь свет этой комнаты, всю нашу любовь, всю боль – и выпустил это одним долгим, тихим выдохом. Его грудь под моей ладонью поднялась… и больше не опустилась. Из уголка его глаза выкатилась одна-единственная чистая слеза и затерялась в шерсти.

А под ладонью… Сердце. Оно не остановилось резко. Оно споткнулось. Сбилось с бешеного ритма на медленный, тяжелый. Тук… тук… тук… Промежутки между ударами растягивались, наполняясь пугающей, нарастающей тишиной. Ещё один удар, слабый, как эхо от далёкого колокола. …тук…

И потом – тишина. Абсолютная. Не физическая – в ушах всё ещё стоял гул, – а та, что родилась под моей ладонью. Исчезла вибрация. Ушло тепло пульса. Осталась только неподвижное, хрупкое тело из костей и шерсти.

Его тело, только что ещё живое, дышавшее, стало просто… телом. Перестало быть им. Жаня ушёл с этим последним вздохом.

И тогда тишину разорвал звук, от которого сжалось всё внутри. Димина мама, всё ещё прижавшаяся к нему, издала тихий, душераздирающий стон, который перешёл в рыдание – беззвучное, сотрясающее всё её тело. Она обхватила его голову руками и замерла, как надломленная. Дима рухнул на колени рядом с ней, спрятав лицо в складках пледа, и его спину били беззвучные судороги. Я стоял, всё ещё держа ладонь на том месте, где больше не билось сердце, и чувствовал, как по моему лицу, не внемля воле, катятся горячие, солёные слезы. Плакали все. Плакали, потому что в этой белой, холодной комнате только что остановилось нечто большее, чем сердце собаки. Остановилась целая эпоха безусловной любви. И мир стал тише, беднее и холоднее на одну преданную душу.

Только его морда, освещённая безжалостным светом ламп, казалась теперь умиротворённой. Без тени боли. Он наконец-то отдыхал.

Позже, немного успокоившись, мы забрали Жандиса и похоронили, в его любимом пледе, с любимой игрушкой, той, с которой он носился, будучи молодым и безудержно весёлым.

Новая жизнь.

Время после потери текло густо и медленно, как тяжёлый сироп. В доме Димы воцарился странный, неестественный порядок. Никто не спотыкался о лежащие на полу игрушки, не слышалось звонкого стука миски по плитке утром. Эта чистота и тишина были хуже любого беспорядка – они были памятником пустоте. Воздух, казалось, всё ещё хранил отзвук того последнего вздоха. Димина мама ходила по квартире призраком, её руки сами собой тянулись погладить несуществующую шершавую холку у дивана, а потом бессильно опускались.

Случай привёл меня в питомник. Не за щенком. Просто чтобы отвлечься. Шум, визг, хаос жизни – вот что мне было нужно. И он был там. Но не в этой суете.

В дальнем углу вольера, в луже осеннего солнца, сидел он. Один. Совсем не такой, как другие – пушистые, мягкие, безупречные шарики азарта. Этот был… нескладный. Уши, словно не договорившись друг с другом, торчали в разных направлениях. На лапке – едва заметная, но упрямая хромота. Он не носился. Он наблюдал. И когда его взгляд встретился с моим, мир вокруг потерял фокус. Это были не щенячьи, сияющие пустотой глазки. Это были глаза. Глубокие, тёмно-карие, с мудрой, старой печалью на дне. В них читалось не любопытство, а узнавание. Тихий, спокойный вопрос: «Ну, что ты так долго?»

«Этого? – флегматично бросил знакомый, заметив мой взгляд. – Брак. Сустав под вопросом, ухо не встанет. Если возьмёшь – отдам за копейки, лишь бы пристроить».

Я не брал его. Я принял, как святыню. Когда я взял его на руки, он не заёрзал, не лизнул мне подбородок. Он глубоко, по-взрослому, вздохнул, уткнулся холодным носом мне в шею под воротник и обмяк. Полное, абсолютное доверие. В его крошечном теле билось ровное, спокойное сердце, а в груди моей поднялся какой-то древний, забытый вихрь из трепета и безумной надежды.

Дома димина мама встретила малыша с усталой, доброй улыбкой. Она погладила его по нелепой голове. – Бедный калека… И ты пострадал, – прошептала она, и в её голосе звучала привычная, выученная наизусть горечь. Она приняла его, как принимают долг перед памятью – с нежной, но отстранённой грустью. Он был другим. Не им.

На следующий день, повели карапуза, вместе с моей собакой Найдой в ветеринарку.

Ветеринарная клиника. Это место стало для них полем боя и залом суда. Знакомый до боли запах – резкий спирт, сладковатые лекарства, запах страха. Моя Найда перенесла укол стоически. Настала очередь малыша.

Всё было буднично. Врач, тот самый, что несколько недель назад делал последние уколы Жане, устало улыбнулся. – Ну, давай, солнышко, быстро, не больно.

Он взял крохотную лапку, протёр ваткой с антисептиком кожу, такую тонкую, что сквозь неё светились синие жилки. Приготовил шприц.

И в этот миг… в этот миг щенок, до этого покорно сидевший, повернул голову. Не от страха. Не чтобы вырваться. Медленно, очень осознанно. Его глубокий взгляд скользнул по игле, потом поднялся на белый, накрахмаленный рукав халата врача. И тогда он сделал это.

Он потянулся. Неуверенно, из-за хромоты чуть пошатнувшись. И кончиками своих маленьких, острых, как иголочки, молочных зубов, бережно, почти благоговейно, прихватил край того самого рукава. Не укусил. Придержал. А потом зажмурился. Сильно-сильно, так что весь его лобик, ещё розовый и гладкий, собрался в крошечные, трогательные складочки. Он замер, приготовившись терпеть. Точь-в-точь как он.

В кабинете случилась тишина. Но не просто отсутствие звука. Это была тишина обрушившегося мира, остановившегося времени, разорвавшейся реальности. Звук застрял у врача в горле, и шприц в его руке задрожал. Дима, стоявший сзади, ахнул, как будто ему ударили в солнечное сплетение. А димина мама…

Она издала звук, средний между стоном и удушьем. Рука её взлетела ко рту, сдавила его, но не смогла удержать рыдание, которое вырвалось наружу глухим, надорванным воплем. Цвет сбежал с её лица, оставив пепельную маску. Ноги подкосились, и она рухнула на колени перед металлическим столом, не чувствуя удара. Её пальцы, холодные и дрожащие, протянулись к щенку, но не смели коснуться, застыв в миллиметре от его шерсти.

– Нет… – выдохнула она, и это было отрицание всей вселенной, всех законов природы. – Не может… это просто…

Щенок, почувствовав её близость, разжал зубки, отпустил рукав, открыл глаза. И в этих тёмных, бездонных глазах, в которых отражалось её искажённое горем лицо, промелькнула искра. Не щенячье веселье. А что-то старое, мудрое, родное. Он мягко ткнулся мокрым носом в её застывшие пальцы.

И тогда с неё спала скорлупа недоверия, страха перед новой потерей. Слёзы, которые катились по её щекам, были уже другими – горячими, очищающими, живыми. Она прижала ладони к его маленькой мордочке, ощущая под ними дыхание, тепло, жизнь.

Голос её, когда он наконец прорвался, был хриплым от слёз, тихим, как молитва, и громоподобным, как откровение:

– Жанечка… Родной мой… Это правда ты? – Она впилась взглядом в него, ища и находя в каждой несовершенной черте знакомую душу. – Прости, что не узнала сразу… Прости… Ну, здравствуй. Здравствуй, Жаня. Я так… так по тебе скучала…

Правильно выигрывать в шахматы

Среди наших многочисленных знакомых есть семья, которую мы называем ИИ – интеллигенты-интеллектуалы. В конце девяностых, когда их дочь была ещё совсем маленькой, мама Таня, решила, что ребёнок должен интеллектуально соответствовать своим родителям и отдала малышку неполных шести лет, в шахматную секцию. Как раз в то время и произошла эта история

Однажды мы пришли к ним в гости. Сидим, разговоры разговариваем. Делимся друг с другом новостями. Мы с папой Ромой, вышли на кухню покурить. Слышим, гордая Таня, рассказывает о том, что Настя (дочь), уже полгода ходит на шахматы и тренер говорит, что у девочки дар и вообще она будущая Майя Чибурданидзе. Не больше, не меньше.

Сама Таня, кстати говоря очень даже неплохо играла в шахматы и тут же решила нам продемонстрировать успехи донечки.

Расставили фигуры. Начался матч.

Судя по звукам и возгласам игра шла напряжённо. Мы с Ромой заинтересовавшись тоже пришли посмотреть. Игра шестилетки и почти тридцатилетней мамы действительно была интенсивной и где-то даже красивой. Таня, несмотря на опыт, сдавала позиции.

И вот апогей. Очередной ход. Настя смотрит некоторое время, поднимает свои чистые, лучезарные глазки и кротко произносит:

Всё мамочка, сдавайся! Тебе 3,14здец!

Повисла звенящая тишина. Первым пришёл в себя Рома:

Настюш, а кто тебя научил такому слову?

Сияющие глазки повернулись к папе:

Андрей Сергеевич (тренер), нам говорит, если такая ситуация возникает, то нужно обязательно говорить – мат. Иначе выигрыш будет неправильным.

Рождение Сёгуна

Живёт у нас во дворе Сёгун. Все его так называют. Сейчас мало кто помнит как он получил это гордое звание, только его любящая супруга, я, да ещё пару друзей. Сейчас ему 50 с небольшим, а тогда все мы были молодые…

Помните начало перестройки, гласности? Дух свободы, кооперативы, жевачка и видеосалоны.

На наши головы хлынул нескончаемый поток голливудщины. Двойной удар – двойной Ван Дамм, Кобра, Крепкий орешек, Терминатор, Коммандо. Можете сами продолжить этот список. По полям и весям нашей необъятной Родины появились сотни качалок и секций каратэ, а во дворах, дети с прутиками из полыни, вместо привычного: «Сударь, вы подлец, иди сюда, каналья». Стали кричать: «Кияяяя!».

В то время Федя (назовём его так), «заразился» Рэмбо и пересмотрел каждый из существовавших фильмов со Сталлоне, раз по двадцать, если не больше. Он знал их наизусть и во всём старался подражать своему кумиру. Носил широкие брюки (мы называли такие – шторы или трубы), чёрную майку (покрашенную в тазике с помощью маминой краски для волос) и чёрную же, дермантиновую «кожанку».

Федя хотел стать героем. Но «качаться» слишком долго, поэтому он выбрал короткий путь.

Федя вырезал себе из металла-«сыромятины» огромный тесак. Лезвие тесака было сантиметров сорок в длину и сантиметров восемь в ширину. Внушительная рукоять состояла из щепок и изоленты. Свой «меч» он любовно наточил до бритвенного состояния и отполировал до зеркального блеска. Потом торжественно нарёк его «Малыш» (Уж не помню из какого фильма сие было взято).

Частенько можно было увидеть его у зеркала с тесаком, напрягающего еле заметные мышцы и делающего грозные физиономии.

Ножны для такого чуда, конечно, дело «совершенно не нужное» и Фёдор носил его просто, засунув сзади за ремень. Были конечно сложности. Присесть с «орудием» просто невозможно и куча маленьких дырочек в штанах. Но это же сущие мелочи, ведь ощущение-предвкушение «героизма» не покидало нашего друга.

Звёздный час

Да, звёздный час Феди настал. Это было в тихую, почти безлунную и совсем безветренную ночь.

Федя стоял у подъезда с сигаретой Г 4 зима (если кто не знает – это Прима) и размышлял о бренности бытия.

Неожиданно послышалось спешное постукивание каблучков и следом шаги двух или трёх хулиганов. Девушка попала в беду. В тусклом свете одинокого фонаря она приближалась к Фёдору и её уже буквально хватали наглые, липкие руки.

Федя преградил путь отморозкам и не вынимая сигарету изо рта зачитал текст из кино, максимально подражая голосу Слая:

На вашем месте, я бы исчез отсюда. Пока я не досчитал до пяти.