Архивариус

Запись обрывалась. Буква «Е» в слове «ВНИМАНИЕ» была поставлена с таким нажимом, что прорвала бумагу.

Алексей откинулся в кресле, охватив голову руками. В висках стучало. Весь мир сузился до этого бледного листа в свете монитора.

Катя видела. Видела их. Или то, что они проецировали. Не во сне. Наяву. За месяц до смерти. Она чувствовала их внимание, их инаковость. И инстинктивно понимала опасность. «Надо забыть. Надо не думать».

Но она думала. Она рисовала. Она искала узоры.

«А то они привлекут внимание».

И они привлекли. К ней? К нему? К ним обоим?

Соколов был прав в одном: это было личное. Но не как поиск утешения. Это было личное, как следствие. Катя наткнулась на сигнал, а он, Алексей, слепой и глухой, не заметил её метаний, списал на усталость и стресс. А потом сигнал… проявился в полную силу. С непредсказуемыми последствиями.

Он снова посмотрел на рисунок, на это «видение на дороге». Теперь он видел не абстракцию. Он видел репортаж. Документальную зарисовку явления, которое позже, в день аварии, проявилось снова. И, возможно, стало её причиной.

Тихо, без всякого пафоса, внутри него что-то окончательно сломалось и пересобралось. Боль не ушла. Она кристаллизовалась. Превратилась в твёрдую, холодную точку отсчёта.

Он больше не просто изучал феномен. Он вёл расследование гибели своей жены. И подозреваемые были не из этого мира.

Медленно, с почти ритуальной тщательностью, он взял свой служебный планшет, подключил к нему высокочувствительный сканер. Отсканировал каждый рисунок, каждую запись из блокнота. Не как память. Как вещдок.

Он сохранил файлы не только в своём тайном «сейфе». Он зашифровал их в пакет данных, привязанный к сигнатуре своего служебного идентификатора, и отправил в автономное «облако» – один из тысяч легитимных архивов хранения резервных копий, разбросанных по стране. Доступ к нему можно было получить только с его отпечатком пальца и динамическим кодом.

Теперь улики были не только у него. Они были вне его. Это была его страховка.

Алексей закрыл блокнот, аккуратно завязал шнурок и вернул его в коробку, на самое дно. Это уже был не памятный предмет. Это был экспонат №1.

На мониторе завершился поиск. Система выдала результат: «Петров Илья Северьянович, 1949 г.р., зарегистрирован в пос. Харп, Ямало-Ненецкий АО. Последнее известное место кочевья – район верховьев реки Щучья».

Координаты. Он получил координаты.

Он выключил мониторы, один за другим, погружая кабинет в полную тьму. Только крошечный зелёный светодиод на системном блоке мигал в такт его дыханию.

У него теперь был свидетель. И была теория, ставшая для него единственной реальностью. Следующее движение было очевидным и безумным. Нужно было ехать на Ямал. Искать старика Петрова. И задать ему всего один вопрос, ответ на который теперь значил для него больше, чем все приказы генерала Соколова.

«Что они хотят?»

Алексей вышел из кабинета, оставив за спиной тишину архива. В кармане его кителя лежал блокнот с набросками, но в голове уже строился новый план, отчаянный и ясный. Он пересёк порог, и этот шаг уже не был шагом архивариуса. Это был первый шаг охотника, вышедшего на тропу, которая вела из глубин секретного бункера прямиком в ледяное безмолвие тундры, навстречу призракам, что когда-то отняли у него всё.

Глава пятая: Точка отсчёта

Маршрут доступа к программе «Зодиак» был не цифровым, а физическим. Это был урок, который Архив №22 усвоил давно: самые опасные секреты не доверяют даже самым защищённым серверам. Слишком много призраков в машинах.

Алексей шёл по нижнему ярусу комплекса, туда, где заканчивался блеск современных интерфейсов и начиналось царство стали, пыли и пахнущей машинным маслом ностальгии по Холодной войне. Здесь хранились «аналоговые артефакты»: плёнки, бумажные отчёты, материальные доказательства эпохи, когда НЛО были не феноменом, а вероятным оружием противника.

Дверь в сектор «Зодиак» была неприметной, отмеченной лишь выцветшей табличкой с цифрой «77» и смотровым глазком. Ключом к ней служил не пароль, а магнитная карта особого образца и код, который менялся ежедневно. У Алексея, как у начальника смены, был доступ. Но он никогда им не пользовался. До сегодняшнего дня.

Карта щёлкнула, тяжёлая дверь отъехала в сторону с тихим шипением пневматики. Внутри пахло старым картоном, озоном и чем-то ещё – сладковатым, лекарственным запахом формалина, что било по нервам.

Помещение напоминало склеп в библиотеке. Стеллажи до потолка, заставленные одинаковыми коробками из зелёного прессованного картона с номерами вместо названий. В центре – единственный стол с лампой на гибкой ножке и старым микроплёночным проектором.

Алексей нашёл коробку с индексом «З-1/И» – «Зодиак. Исходные материалы. Инциденты». Он выдвинул её, почувствовав вес, и поставил на стол. Внутри лежали не папки, а несколько потрёпанных журналов в твёрдых переплётах, похожих на лабораторные.

Первый журнал. 1978 год. Обложка: «Эксперимент «Полярный круг». Отчёт геофизической экспедиции». Но первые же страницы раскрывали истинное содержание. Фотографии: заснеженная тундра, воронка, напоминающая карстовый провал. И в центре – объект. Не корабль. Обломок чего-то, похожий на кусок чёрного, матового, оплавленного по краям керамика или обсидиана. Размером с автомобильную дверь. Рядом – фигурки в армейских полушубках для масштаба.

Далее – отчёты о доставке объекта на засекреченный полигон «Объект 754» под Норильском. Сухая, техническая лексика: «материал не проводит ток», «абсолютно инертен к известным кислотам», «температура плавления превышает 3000°C», «обнаружен слабый фоновый резонанс в терагерцовом диапазоне».

Второй журнал. 1979-1982 гг. «Программа «Зодиак». Этап I. Пассивное изучение». Фотографии учёных в противогазах (защита от неизвестных биологических агентов?), пытающихся взять образцы буровыми установками. Неудачи. Затем – попытки воздействия различными видами излучений.

И тут началось странное. После облучения объекта мощным электромагнитным импульсом, на плёнке появились первые аномалии: на поверхности обломка проступили светящиеся узоры, напоминающие те самые «решётки», что видела Катя и что он наблюдал на видео. Учёные в восторге: «Объект проявил признаки реакции!»

Третий журнал. 1983-1985 гг. «Этап II. Активное взаимодействие». Здесь лексика менялась. Появлялись слова: «психофизический отклик», «субъективные переживания операторов». Фотографии: уже не обломок, а целая лаборатория с креслом, похожим на кресло пилота, опутанное датчиками ЭЭГ. Испытуемый в шлеме с проводами.

Отчёт оператора №4 (фамилия зачеркнута): «После тридцати минут экспозиции в поле объекта… возникли визуальные образы. Не картинки. Геометрия. Ощущение падения в колодец из света. Звук… нет, не звук. Вибрация в костях. Чувство, что за мной наблюдают. Острая, пронзительная тоска. Не моя. ЧУЖАЯ.»

Далее – медицинское заключение: «Оператор №4. Диагноз: острое транзиторное психотическое расстройство. Рекомендовано длительное лечение в условиях специализированного стационара».

Четвёртый журнал. 1986 год. «Инцидент 12.04.1986». Алексей узнал дату. За неделю до Чернобыля.

Листы были прошиты красной нитью «СОВ. СЕКРЕТНО». Фотографии запечатлели последствия. Объект не взорвался. Он… активировался. На снимках он висел в воздухе в центре лаборатории, окружённый клубящимся светом, похожим на северное сияние. Стены были покрыты инеем. Оборудование – оплавлено. А люди…

Фотографии тел не было. Были схемы. И сухие строчки: «Персонал в радиусе 20 метров от эпицентра подвергся воздействию неизвестного фактора, приведшему к катастрофическому отказу центральной нервной системы. Смерть наступила мгновенно. Патологоанатомическая картина не соответствует известным поражениям (ожог, радиация, токсин). Отмечено полное отсутствие электрической активности в мозговой ткани при сохранении её физической структуры. Как будто… сознание было стёрто».

И последняя запись в журнале, красными чернилами, дрожащим почерком, вероятно, руководителя программы: *«Мы ошибались. Это не технология в нашем понимании. Это нечто иное. Разум? Биосистема? Артефакт, несущий в себе… болезнь? Идею, несовместимую с нашим сознанием? Любое активное взаимодействие – это не контакт. Это заражение. Программа «Зодиак» подлежит немедленному свёртыванию. Объект – изоляции по протоколу «Молчание». Все данные – запечатать. ВСЕХ, кто имел прямой контакт 2-й и 3-й степени, – поместить под постоянное наблюдение. Они теперь не люди. Они – носители.»*

Алексей оторвался от страниц. В ушах стоял гул. Его руки дрожали. Он смотрел на фотографию оплавленного оборудования и схемы погибших учёных. «Сознание было стёрто».

Протокол Молчания.

Теперь это обретало чудовищный смысл. Это был не протокол секретности. Это был карантин. Мера биологической – или ментальной – безопасности.

Он лихорадочно открыл последнюю, самую тонкую папку в коробке. «Протокол «Молчание». Регламент».

Текст был набором безумных, параноидальных инструкций:

«…при обнаружении активного проявления феномена категорически запрещается:

*– вступать в визуальный контакт дольше 3 секунд;*

– пытаться установить коммуникацию;

– допускать нахождение в зоне воздействия неподготовленных лиц…»

И ключевой пункт:

«Любое лицо, имевшее непроизвольный контакт и демонстрирующее признаки «просветления» (терминальный жаргон программы: изменённое состояние сознания, видения, разговоры о «едином поле», «свете», «ангелах»), подлежит немедленной изоляции и предметному изучению как потенциальный источник инфицирования реальности чужеродными концептами.»

Алексей медленно закрыл журнал. Воздух в помещении стал густым и тяжёлым, как сироп. Его мозг, перегруженный информацией, выдавал обрывочные связи.

Катя. Её «видения». Её чувство «взгляда». Её рисунки «решётки». Она была «непроизвольным контактером». Она «привлекла внимание».

Авария. Могло ли быть так, что её смерть… была не несчастным случаем, а результатом этого самого «предметного изучения»? Или, что ещё страшнее, – побочным эффектом самого контакта? Когда «носитель» становился опасен или, когда «внимание» сущностей принимало разрушительную форму?

И он сам. Теперь он копался в этом. Искал контакты. Он нарушал Протокол Молчания самым фундаментальным образом.

Но отступить уже не было возможности. Страх был силён, но ещё сильнее была потребность знать. Потому что альтернатива – жить в мире, где смерть его жены была либо бессмысленной случайностью, либо частью чудовищного, засекреченного эксперимента над реальностью, – была невыносима.

Он аккуратно сложил журналы обратно в коробку, стараясь не оставить следов своего присутствия. Его движения были медленными, точными, как у сапёра. В голове уже строился новый план, учитывающий открывшуюся бездну.

Ехать к ненцу Петрову было ещё опасней, чем он думал. Старик был не просто свидетелем. Он был контактером, выжившим. Носителем. И, возможно, именно поэтому он всё ещё был на свободе – за ним наблюдали. Изолированно, в тундре, но наблюдали.

Алексей вышел из сектора «Зодиак», дверь снова зашипела за ним. Он стоял в полумраке коридора, и мир вокруг него больше не был прежним. Это была не планета, а лаборатория. Люди в ней – подопытные, не ведающие о проводимом эксперименте. А он, Алексей Горский, только что прочитал инструкцию к этому эксперименту, написанную кровью и безумием.

Он посмотрел на свои руки. Они были чисты. Но он чувствовал на них невидимую липкую плёнку знаний, которые могли свести с ума.

Теперь его путь вёл не только к правде о Кате. Он вёл к пониманию правил игры, в которую человечество играло, само того не зная. И первым правилом было: не шуми. Не привлекай внимания.

Но чтобы выиграть, нужно было сделать именно это. Привлечь внимание. Но правильно. Очень, очень правильно.

Он пошёл к себе, и каждый его шаг отдавался в тишине архива эхом, будто он шёл по тонкому льду над бездонной, тёмной водой. Лёд трещал. Но повернуть назад было уже нельзя.

Глава шестая: На грани

Алексей вернулся в свой кабинет на рассвете, которого под землёй никто не видел. Вместо солнца – плавное включение основных светильников, имитирующих дневной свет. Он чувствовал себя так, будто провёл ночь не в архиве, а в глубоком штреке, ползая по заваленным костям истории.

Знание о программе «Зодиак» и Протоколе Молчания висело в нём тяжёлым, токсичным грузом. Каждое движение теперь требовало пересчёта рисков. Запросить доступ к служебному транспорту для поездки на Ямал? Немыслимо. Это прямой сигнал Соколову. Использовать личные деньги и исчезнуть? Слишком подозрительно. Его начнут искать в тот же день, и не как сбежавшего сотрудника, а как «носителя», нарушившего карантин.

Он сел за стол, включил мониторы. Система приветствовала его стандартным окном ввода пароля. Но сегодня даже этот привычный ритуал казался ловушкой. Каждый клик отслеживается, каждое действие записывается. Он был крысой в идеально просчитываемом лабиринте.

Надо было действовать в рамках системы, но использовать её слепые зоны. Он открыл базу данных по командировкам. Отдел Архива №22, вопреки своей скрытности, иногда отправлял сотрудников в региональные архивы МВД или музеи для «сверки фондов» – обычно это была формальная отмазка для изъятия неудобных артефактов или документов.

Повод. Нужен был железный повод.

Его взгляд упал на одно из дел, которое он отложил в долгий ящик ещё неделю назад. Запрос из Архангельского краеведческого музея. Их специалист, реставрируя икону «Спас Ярое Око» XVII века, обнаружил на оборотной стороне доски не церковные записи, а странные, выжженные как будто лазером, геометрические схемы и столбцы непонятных символов. Местные учёные списали на повреждения грибком или работу червей. Но куратор, человек дотошный, отсканировал и отправил запрос в «компетентные органы» на предмет экспертизы.

Алексей тогда счёл это курьёзом. Сейчас же эти «символы» горели на экране особым, зловещим смыслом. Они напоминали… схемы подключения. Или энергетические контуры. И икона называлась «Спас Ярое Око». Не «Вседержитель», не «Милостивый». Ярое Око. Взгляд, испепеляющий грешников. Предание огню.

Он открыл свою секретную папку, нашёл там сканы аварийного фото с мест аварии Кати. Тот самый «взгляд», отражённый в световом пятне. Ярое Око.

Сердце ёкнуло. Не совпадение. Совсем не совпадение. Это была метка. Культурный код, прошивавший время.

У него появился повод. Срочная экспертиза возможного артефакта, связанного с «паттернами». Формально – он едет работать с историческим документом. Фактически – Архангельск был на пути к Ямалу. Оттуда можно было найти способ добраться до Харпа. Это был риск, но это был и шанс.

Он составил служебную записку. Сухо, технично: «В связи с обнаружением на объекте культурного наследия аномальных маркировок, потенциально относящихся к сфере интересов Отдела, запрашиваю командировку в г. Архангельск для проведения натурного исследования и изъятия объекта. Цель – предотвращение утечки чувствительной информации под видом исторического артефакта».

Он отправил запрос не напрямую Соколову, а через систему в отдел кадров и логистики, с копией в общий отдел координации. Стандартная процедура. Но в поле «Дополнительная информация» вписал фразу, которая, как он надеялся, должна была сработать как отвлекающий манёвр для Соколова: *«Требуется сравнение с материалами из закрытого фонда «Программа «Перекрёсток» (архивный шифр 54-Ж)».*

«Перекрёсток» был реальной, но абсолютно провальной программой 90-х по поиску психотронного оружия. Гора родила мышь. Но её гриф секретности был высок. Упоминание этой программы делало его запрос похожим на работу увлечённого архивного червя, копошащегося в пыльных делах, а не на попытку сбежать к живому свидетелю.

Запрос ушёл. Теперь надо было ждать. Алексей попытался заняться рутиной, но пальцы не слушались. Он видел перед собой то страшные схемы из «Зодиака», то детские рисунки Кати, то суровый лик «Спаса Ярого Ока». Все они сплетались в один жутковатый узор.

Через два часа пришёл ответ. Не от Соколова. От логистики. «Запрос на командировку № 447-Г одобрен. Билеты на рейс SU-6337 (Москва – Архангельск) на 18:00 сегодняшнего числа заказаны. Гостиница «Аврора», стандартный номер. Служебное удостоверение даёт право на запрос содействия у местных органов. Срок – 72 часа».

Слишком быстро. Слишком гладко.

Холодная струйка подозрения поползла по спине. Это была ловушка. Или… им было всё равно? Может, Соколов счёл его безобидным маньяком, которого лучше выпустить «на воздух», чтобы он на месте убедился в собственной несостоятельности? А потом тихо отозвать и закрыть в лечебнице по поддельной справке, как того требовал Протокол для «носителей»?

Неважно. Дверь приоткрылась. Надо было выходить, даже зная, что с другой стороны может быть пропасть.

Он собрал минимальный набор: планшет с зашифрованными данными, личный телефон с одноразовой сим-картой, блокнот, паспорт. Всё, что могло связать его со службой, кроме удостоверения, осталось в кабинете.

Перед самым выходом он снова открыл на секунду сканы рисунков Кати. «Звёзды смотрят вниз… Надо забыть. Надо не думать».

– Я не забыл, Катя, – тихо сказал он пустому кабинету. – И я не перестану думать. Я найду ответ. Какой бы он ни был.

Он выключил свет и вышел в коридор. По пути к лифту ему повстречалась молодая женщина, которую он видел пару раз – новую сотрудницу, лингвиста-криптографа, Анну Сорокину. Она несла стопку старых фолиантов в кожаных переплётах.

– Майор Горский, – кивнула она, пытаясь удержать груду книг.

– Давайте помогу, – автоматически предложил Алексей, принимая половину. Книги были тяжёлыми, пахли временем.

– Спасибо. Вы, кажется, куда-то собираетесь? – спросила она, бросая быстрый взгляд на его небольшую сумку.

– Командировка. Архангельск, – коротко ответил он, нажимая кнопку лифта.

– Архангельск? – в её глазах мелькнул неподдельный интерес. «Спас Ярое Око»?

Алексей насторожился. – Вы в курсе?

– Я составляла предварительную справку по тем символам на оборотке, – сказала она, понизив голос, хотя вокруг никого не было. – Это… странно. Непохоже ни на одну известную систему письма. Но есть сходство с некоторыми петроглифами с плато Путорана. И… – она заколебалась.

– И?

Лифт приехал. Они зашли.

– И с одним образцом из личного дела оператора №4 по программе «Зодиак», – прошептала она, глядя прямо на него. – Там были такие же каракули в его дневнике после сеансов. Я работала с оцифровкой.

Алексей почувствовал, как мир резко сузился до кабины лифта. Она знала. Не всё, но знала главное.

– Почему вы мне это говорите? – спросил он холодно. – Вы же понимаете, о чём это.

– Потому что я видела ваш запрос на ненца Петрова, – ещё тише сказала Анна. Её глаза были серьёзными и бесстрашными. – И я видела, как генерал Соколов отдавал распоряжение поставить на вас «тихую метку» для отслеживания всех перемещений. Через час после вашего ухода от него.

Лёд разлился по жилам. Значит, всё-таки ловушка. Его уже не отпускали. Его выпускали на поводке.

Лифт остановился на верхнем уровне, откуда был выход в обычный, «гражданский» подъезд казённого здания.

– Зачем вы мне это говорите? – повторил он вопрос, уже не как начальник, а как загнанный зверь.

– Потому что я тоже хочу знать, что это, – просто сказала Анна, принимая обратно свои книги. – И потому что «тихая метка» – это программа в служебном планшете. Не в телефоне. В планшете. Тот, что вы несёте в сумке.

Она повернулась и пошла по коридору, не оглядываясь.

Алексей стоял, ошеломлённый. Он машинально потрёпал карман, где лежал его личный, «чистый» телефон. И посмотрел на служебный планшет в сумке. Электронный кандалы.

Он вышел из здания на холодный, прозрачный воздух поздней осени. Солнце слепило после подземелья. Он сделал несколько шагов, потом остановился у мусорного бака, стоящего у стены. Огляделся. Никого.

Быстрым, решительным движением он вытащил служебный планшет, достал из него сим-карту и карту памяти, после чего швырнул устройство в бак с пищевыми отходами. Пусть отслеживают теперь движение мусоровоза.

Карты он перенёс в старый, выключенный кнопочный телефон-«раскладушку», купленный когда-то для подстраховки. Планшет был лишь одним из маячков. На нём, в аэропорту, будут ждать. Возможно, его уже ждут.

У него было три часа до вылета. Но лететь официальным рейсом с его документами теперь было равносильно самоубийству. Соколов дал ему достаточно верёвки, чтобы сделать петлю.

Алексей достал личный телефон, нашёл номер частного перевозчика междугородних автобусов. Был рейс до Вологды, оттуда – на север. Дольше, труднее, но не отслеживаемо. Наличные. Никаких билетов по паспорту.

Он сделал последний взгляд на серое, неприметное здание, которое было его крепостью… и тюрьмой последние три года. Больше он сюда не вернётся. Либо он найдёт правду и погибнет, либо его найдут и уничтожат как «носителя».

Он повернулся и зашагал прочь, растворяясь в потоке людей. Бывший майор, бывший архивариус. Теперь просто человек на краю, с блокнотом мёртвой жены в сумке и адресом старика-ненца в памяти. Его путешествие к истине только что превратилось в бегство. И первым пунктом назначения был не Ямал, а вокзал, где он должен был исчезнуть, перестав быть видимым для системы, которая решила, что полностью его контролирует.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ: СОЮЗНИЦА

Автобус до Вологды был старым, пахшим махоркой, соляркой и немыслимой усталостью. Алексей сидел у окна, втиснувшись между спящим мужиком в телогрейке и стенкой. За стеклом проплывали бесконечные, тоскливые осенние поля, сёла с покосившимися избами, леса, терявшие последнюю позолоту. Это была другая Россия – не столичная, не подземно-секретная, а выцветшая, вымотанная, равнодушная ко всяким ангелам и спецслужбам.

Он пытался уснуть, но веки отказывались смыкаться. В ушах стоял гул от адреналина, в голове – карусель образов: Соколов с его взглядом-лезвием, журналы «Зодиака» с фотографиями оплавленного ада, рисунок Кати со световым столбом, иконописный «Спас Ярое Око». И поверх всего – сухощавое, умное лицо Анны Сорокиной. «Потому что я тоже хочу знать, что это».

Почему она рискнула? Молодой идеализм? Любопытство учёного, наткнувшегося на самую интересную загадку в жизни? Или что-то ещё? Не провокация ли? Соколов мог подослать её, чтобы вести его к месту тихой ликвидации где-нибудь в вологодских лесах.

Но тогда зачем предупреждать о «метке»? Нет, её опасность была иного рода. Она была неосторожной. Горячей. Такие люди, как она, в их системе долго не жили – либо ломались, либо… исчезали в архивах, как и он сам три года назад.

Он достал «раскладушку», вставил служебную сим-карту, рискуя. Одна-единственная смс, отправленная на зашифрованный номер, который он помнил наизусть. Коротко: «Нужна консультация по архангельскому артефакту. Выехал раньше. Свяжусь. Горский».