Красный Легион

Нина вошла так тихо, что обычный человек не услышал бы. Зоя не была обычным человеком, но тоже не услышала. Просто увидела отражение.

— Ты когда-нибудь думаешь, что будет, если мы просто уйдём? — спросила Нина.

Зоя не обернулась.

— Куда?

— Не знаю. На вокзал. В лес. В другую страну.

— Ты добежишь. Я нет.

— Я могу тебя нести.

— А Гранита?

— Он сам.

— Родину-Мать?

Нина помолчала.

— Её сначала придётся убедить, что уйти — не измена Родине.

Аврора усмехнулась.

— Успеешь состариться.

— Я быстро старею только субъективно.

Зоя наконец повернулась.

— Ты сегодня могла его остановить.

Нина застыла.

— Кого?

— Не надо. Я видела твоё лицо.

Ласточка опустила взгляд.

— Он хотел сказать.

— Я знаю.

— А Пламя…

— Я знаю.

Нина сжала руки, ногти вошли в ладони.

— Я могла вытащить его за ограждение. Могла унести в ГУМ. В метро. К чёрту в область. Я за секунду могла сделать больше, чем все они за минуту.

— И что потом?

— Не знаю.

— Вот поэтому ты не сделала.

Нина подняла глаза, в них появилась злость.

— Ты меня оправдываешь?

— Нет. Себя.

Зоя посмотрела на свои ладони.

— Я могла погасить его пламя. Перебить поток плазмой. Могла ударить Ивану в руку. Могла сделать что угодно. Я стояла.

— Почему?

Зоя ответила лишь спустя мгновение.

— Потому что сначала ждала приказ.

Эта фраза оказалась хуже любого оправдания, Ласточка села рядом. В коридоре кто-то крикнул, что Аврору ждут на съёмке. Зоя взяла сценарий.

— Пойдём покажем стране, какие мы счастливые.

***

Гранит час сидел у пропускного пункта. Ему никто прямо не сказал ждать. Именно поэтому он ждал. Если бы приказали вернуться в казарму, всё было бы ясно. Но Стрелецкая сказала «режим усилен», а дежурный офицер — «уточняем». В государстве слово «уточняем» могло длиться от пяти минут до двадцати лет. Григорий сидел на железной скамье, слишком маленькой для него. Рядом стоял пакет с двумя килограммами апельсинов. Их всё-таки выдали. Он перебирал плоды один за другим, выбирая самый красивый для Лиды. Кожура пахла югом, которого он почти не видел.

Через стекло проходной Григорий наблюдал, как сотрудники уходят домой: кто-то нёс портфель, кто-то авоську, молодой лейтенант осторожно придерживал коробку с тортом, две машинистки смеялись, обсуждая кино. Обычные люди просто выходили за ворота, потому что рабочий день закончился. Григорий мог проломить эти ворота плечом, но продолжал ждать бумажку, Пламя оказался прав, и это бесило сильнее всего. В двадцать одну ноль пять дежурный наконец позвал его.

— Никитин.

Григорий поднялся.

— Разрешили?

— Нет. Встреча перенесена.

— На когда?

— Сообщат.

— Я только пакет отдам.

— Нельзя.

— Там апельсины.

Дежурный устало посмотрел на него.

— Товарищ Никитин, не делайте мне сложную смену.

Гранит медленно положил пакет на стойку. Один апельсин выкатился, упал на пол и покатился к турникету. Григорий посмотрел на ворота, в его теле уже начиналась петрификация. Кожа на кистях темнела и уплотнялась. Железная перекладина рядом с ладонью тихо заскрипела. Дежурный побледнел, Григорий увидел его страх и остановился. Сила ушла, он поднял апельсин.

— Передайте Лиде.

— Конечно.

Григорий знал, что дежурный не передаст. Злость здесь вообще ни при чём — для такого решения требовалась ведомость. Он забрал пакет обратно и пошёл в казарму. За спиной закрылась дверь, которую он мог снести одним движением.

***

Аркадий лежал в медпункте с закрытыми глазами. Анна измерила давление.

— Нормальное.

— Я и говорю.

— Стрелецкая сказала проверить.

— Тогда напишите, что я героически выжил.

Анна посмотрела на него внимательнее.

— Ты что-то услышал.

Аркадий открыл глаза.

— Я всегда что-то слышу.

— Не это.

Он почувствовал её спокойное внимание. Икона не была телепатом, но люди, годами собиравшие чужие тела обратно, начинали понимать ложь по дыханию, по мышцам, по тому, как человек держит плечи.

— Если скажу, ты обязана сообщить?

— Если это угрожает жизни.

— Чьей?

Анна задумалась.

— Хороший вопрос.

Аркадий сел.

— Я пока не знаю.

— Тогда пока не говори.

Он удивился.

— Странный медицинский протокол.

— У меня давно странная медицина.

Она ушла. Аркадий снова закрыл глаза и повторил считалку. Раз, два, три — гори, четыре, пять — не догнать. Шесть, семь — дверь закрой, восемь — имя не открой. Триумф. Санитарные потери, прямой эфир. Приемлемый диапазон, он спрятал слова ещё глубже. К вечеру из убийства сделали подвиг. Монтажёр Центрального телевидения сидел в комнате без окон. Иволгин стоял у него за спиной, на экране пленник бежал к журналистам.

— Отсюда убрать звук.

Плёнка дёрнулась.

— Теперь вставить крик ребёнка из дубля номер четыре.

— Он был до этого.

— Зритель не знает.

— Затем общий план Пламени.

— Там видно, что он улыбается.

Иволгин задумался.

— Возьмите профиль.

Через час сюжет выглядел так: опасный прометей-террорист сорвался с удержания, бросился к группе детей, Пламя мгновенно нейтрализовал угрозу, Родина-Мать обеспечила безопасность, граждане спасены. Упоминание о «седьмом ноября» исчезло. Сломанные пальцы — тоже. Команда «живым» — тоже. Человек умер второй раз — теперь уже в монтажной. Первую смерть хотя бы почувствовало тело.

***

Дроздов приехал вечером, он посмотрел материал без выражения.

— Кто слышал?

Стрелецкая перечислила.

— Журналисты?

— Часть.

— Обработаны?

— Подписки обновлены. Один из фотографов изъят для беседы.

— Плёнка?

— Основная изъята.

Дроздов поднял глаза.

— Основная?

Виктория не изменилась в лице.

— Проверяем.

На столе лежала красная папка. Стрелецкая увидела штамп, когда генерал потянулся за сигаретой. «ТРИУМФ». Ниже — номер, она запомнила его автоматически.

— Товарищ генерал, — сказала Виктория, — пленник явно знал о событии седьмого ноября. Если существует угроза параду, мне нужен доступ к материалам.

Дроздов прикрыл папку ладонью.

— Угрозы существуют всегда.

— Конкретно эта?

— Поэтому существуете вы, майор.

— Это не ответ.

— Это самый полный ответ, который вам сейчас нужен.

Он закурил.

— Усильте охоту на Добрынцева и прочие беглые активы, — сказал Дроздов. — В особенности Корнеева.

— Камертона?

— Он слышит слишком много и умеет сделать так, чтобы услышали другие.

Стрелецкая посмотрела на папку.

— А «Триумф»?

Впервые за разговор Дроздов замолчал на долю секунды. Очень мало, для любого другого — ничего. Для Виктории — запись в деле.

— Юбилейный комплекс мероприятий.

Слишком гладко.

— Поняла.

Она вышла. В коридоре запомнила время: девятнадцать сорок три. Фамилию офицера, который принёс папку: Седых. Номер на корешке: Т-7/11-41. Она ещё не подозревала Дроздова, просто была хорошим оперативником. Иногда этого достаточно, чтобы разрушить веру.

***

В старой диспетчерской под Москвой Павел Корнеев поставил катушку на магнитофон. Камертон давно перестал быть музыкантом, но привычка слушать до конца осталась. Красный Богатырь сидел на перевёрнутом ящике. Без брони он выглядел просто большим уставшим мужчиной в старом пальто, на правой брови белел шрам, который раньше исчезал за ночь, а теперь держался месяцами. Мария стояла у стены, и воздух возле неё медленно остывал.

Артём Веденин никак не мог усидеть: пятка выбивала по бетону частый ритм, пальцы ловили падающие гайки раньше, чем те успевали звякнуть о пол. Виктор Мальцев занимал половину скамьи и держал возле ладони маленькую прозрачную силовую плоскость, на которой Лариса проверяла изоляцию проводов. Оксана вертела механические часы, Ирина временами исчезала краем плеча, Сергей Ракитин лениво заставлял ржавый болт кататься по столу без прикосновения, а Денис Круглов сидел отдельно в перчатках и следил, чтобы случайно ничего не коснуться голой рукой. Лариса Чехова держала старый генератор в рабочем состоянии скорее из упрямства: когда двигатель начинал захлёбываться, она прикладывала два пальца к корпусу, и обмотки снова брали ток.

Павел включил запись. Сначала пошёл шум площади, затем команда и крик — «СЕДЬМОГО НОЯБРЯ ОНИ САМИ ВАС УБЬЮТ!», после него огненный удар, приказ «Живым!» и наконец закрытый голос: «Первый сценарный риск устранён».

— Ещё раз, — сказал Михаил.

Павел прокрутил.

— Ещё.

На третьем повторе Мороз сказала:

— Хватит. Надо бить сейчас.

— Куда? — спросил Артём.

— По площади. По штабам. По ним всем.

— На площади через две недели будет полмиллиона людей.

— Вот именно. Если мы сорвём подготовку…

— Взрывом? — Михаил посмотрел на неё.

Мария прищурилась.

— Они считают тебя террористом независимо от того, что ты делаешь. Может, пора хотя бы получить пользу от репутации.

— Нет.

— Ты опять собираешься спасать людей, которые плюют тебе вслед?

Михаил опустил глаза на свои руки. Когда-то этими руками он поднимал бронемашины как игрушки. Сегодня днём едва сорвал ржавую дверь с петель.

— Если их убьют, они уже ничего не смогут понять.

— Ты всё ещё думаешь, что они поймут?

— Нет.

Ответ был слишком быстрым, Мария замолчала. Оксана качнула часами.

— Нужны документы.

Сергей поднял бровь.

— Почему?

— Потому что если государство собирается устроить конец света, у него будет график конца света, смета конца света и человек, который подписал выдачу стульев для конца света.

Лариса хмыкнула.

— И три резервные линии питания для сейфа, где всё это лежит.

Несколько человек усмехнулись, Михаил — нет.

— Тогда ищем бумагу.

— Как? — спросила Ирина, материализуясь у стены.

Павел постучал по магнитофону.

— На записи есть служебная машина. Я сниму резонанс двигателя, шум кузова и переговоры заднего канала. Этого хватит, чтобы сузить номер и маршрут.

— Я проверю подземные проходы, — сказал Артём. — Если патрули двигаются, они меня кормят.

— Я пойду с ним, — добавила Лариса. — Где есть сигнализация, там есть питание. Где есть питание, там есть схема.

— Курьеры мои, — сказала Ирина.

Оксана кивнула.

— Я дам ей время, если понадобится.

Виктор посмотрел на обрывок схемы транспортного двора.

— А я хочу увидеть, чем они держат Громилу. Если это силовые фиксаторы, клетка проживёт ровно до первого нормального щита.

Мороз раздражённо выдохнула.

— Нам сейчас ещё медведя спасать не хватало.

Виктор повернул к ней спокойное широкое лицо.

— Если он пленник, хватало.

— Это машина.

— Про нас они говорят примерно то же самое.

Михаил встал.

— Разделяемся. Камертон — машина и канал связи. Стриж с Ларисой — маршруты и энергетика. Фантом с Оксаной — курьеры. Мороз и Рубеж — транспортный двор и Громила. Урал остаётся тяжёлым резервом. Распад — со мной и только на крайний случай.

Денис поднял взгляд.

— Спасибо за доверие.

— Это не доверие. Я видел, что ты можешь сделать со стеной.

— Тогда разумно.

— А Зенит? — спросила Мария.

— Разбирает старые планы площади. Его когда-то учили сбивать наших летающих героев. Если у государства есть инструкция, как убить Валентину, Лев знает, где её искать.

— А ты?

— Старые связи.

— Тебя узнают.

— Уже узнавали.

— И каждый раз ты становишься слабее.

Михаил посмотрел на старую детскую книжку, которой была подперта ножка стола. На обложке он сам — молодой, гладко выбритый, сияющий — держал над головой автобус с детьми. Он наклонился, поправил книгу, чтобы стол не шатался.

— Зато теперь она хотя бы держит что-то полезное.

Мария посмотрела на него странно. Павел уже перематывал плёнку на начало.

— Ещё раз, — сказал Михаил.

Лента зашипела. «Седьмого ноября они сами вас убьют». Тем же вечером фотограф, которого увели с площади, сидел в комнате без окон и смотрел на собственные пальцы. Санитар напротив листал пустой блокнот. Ему уже дважды задали один и тот же вопрос: кому он передал плёнку. Он отвечал, что никому, после второго ответа ему сломали мизинец. После третьего — безымянный. Делали это спокойно, без ругани, почти медицински.

— Подумайте, — сказал санитар. — Нам не хочется портить вам руку.

Фотограф засмеялся сквозь слёзы.

— А мне казалось, хочется.

Санитар пожал плечами и взял следующий палец. Фотограф закрыл глаза, теряясь между двумя вопросами: успел ли коллега вынести кассету и стоил ли один кадр того, что происходило сейчас. Перед внутренним взглядом всё равно стояло обгоревшее тело под огромной улыбающейся Родиной-Матерью, если плёнка уцелела, хотя бы одна версия этого дня сохранится без монтажа. Дверь открылась, офицер что-то прошептал санитару, и тот с явным недовольством положил руку фотографа обратно на стол.

— Повезло. Пока перерыв.

— А потом?

— Потом государство вспомнит, что вы ему должны.

Фотограф посмотрел на распухшие пальцы.

— Оно обычно помнит.

В сотнях километров от них, под слоями бетона объекта «Асбест», стрелка старого медицинского прибора дрогнула. Дежурный врач оторвался от кроссворда. На графике мозговой активности Шёпота появился слабый зубец. Врач посмотрел на часы, потом на журнал внеплановых событий. До конца смены оставалось сорок минут. Он взял ручку и написал: «16:18. Кратковременное отклонение. Вероятная аппаратная погрешность. Наблюдение продолжить». Вызывать комиссию означало задержаться до ночи. Он вернулся к кроссворду.

Под землёй женщина, которая не открывала глаза много лет, чуть сильнее сжала пальцы. Москва готовилась к празднику. И пока никто не видел причин его отменять.

***

Ночью площадь снова отмывали. Утром на ней сгорел человек: пламя спекло одежду с кожей, на камне остались чёрные жирные пятна, а между плитами застыли кровь и кусочки обугленной ткани, которые пришлось соскребать металлическим шпателем. К вечеру здесь уже пахло не гарью, а мокрым гранитом и дешёвым моющим раствором. Трое рабочих в ватниках скребли щётками тёмный шов. Один ругался, что кровь въелась слишком глубоко. Второй предложил присыпать песком и оставить до весны. Бригадир сказал, что до весны по этому месту пройдёт Политбюро, поэтому никаких пятен быть не должно. Они спорили о способах убрать человеческие остатки так же деловито, как спорили бы о масляной краске. В двух десятках метров висел новый транспарант: «ДЕСЯТЬ ЛЕТ НА СТРАЖЕ МИРА».

Иволгин приехал проверить свет. Он прошёл вдоль ограждений, посмотрел на расположение камер, попросил передвинуть один прожектор на полметра вправо. Там, где утром лежал пленник, теперь стоял деревянный ящик с кабелем.

— Здесь крупный план Родины-Матери, — сказал режиссёр. — Потом панорама на детей.

— Детей не ставьте близко к переднему краю.

— Из-за безопасности?

Иволгин повернулся к нему.

— Из-за композиции. Они перекроют сапоги.

Режиссёр записал. У дальней стены один из рабочих наконец оттёр пятно. Вода в ведре стала розовой, потом серой. Иволгин посмотрел на чистую плиту и удовлетворённо кивнул, хотя работой уборщиков не интересовался. Просто теперь в кадре ничего не мешало. На служебном выходе его догнала Стрелецкая.

— Фотограф?

— Изолирован.

— Плёнка?

— Одна кассета изъята.

— Одна?

Иволгин остановился, Виктория ничего не добавила. Слова «возможно, есть копия» не требовали произнесения.

— Найдите, — сказал он.

— Ищем.

— До парада.

— Разумеется.

Он хотел идти дальше, но Стрелецкая спросила:

— Вы действительно собираетесь использовать сегодняшний материал в юбилейном фильме?

— Конечно.

— Пламя нарушил приказ. Пленный успел сделать заявление. Журналисты видели тело.

— Поэтому материал особенно полезен.

Она посмотрела на него.

— Объясните.

Иволгин вздохнул так, будто майор попросила растолковать очевидное.

— Люди не запоминают событие, Виктория Андреевна. Они запоминают версию события, которую увидели последней и чаще остальных. Завтра мы покажем им, как опасный террорист пытался прорваться к детям. Пламя его остановил. Через неделю даже присутствовавшие здесь начнут сомневаться в собственной памяти. Через год будут рассказывать, что видели именно то, что показали по телевизору.

— А если фотография всплывёт?

— Тогда скажем, что вырвана из контекста.

— А если запись крика?

— Монтаж.

— Если документы?

— Подделка.

— Если свидетелей будет много?

Иволгин улыбнулся.

— Тогда тем более понадобится одна простая история.

Стрелецкая промолчала. Она много лет работала с людьми, которых заставляли сомневаться в себе. Знала, как это делается в комнате без окон: повторить вопрос, изменить формулировку, лишить сна, положить на стол фотографию близкого человека. Иволгин делал то же самое с целой страной. Только вместо лампы в лицо у него был телевизор. Виктория посмотрела на рабочих. Они вылили грязную воду в слив и понесли ведро за новой.

— Что-то ещё? — спросил Иволгин.

— Нет.

Он ушёл. Стрелецкая осталась на площади одна среди проводов, деревянных щитов и мокрой брусчатки. Утром человек кричал здесь о седьмом ноября. К ночи место его смерти уже выглядело так, будто ничего не произошло. Виктория всегда считала, что порядок начинается с устранения следов хаоса. Впервые ей пришло в голову, что иногда порядок и есть способ спрятать преступление. А в подземной диспетчерской Камертон в это время перематывал плёнку на начало. Там следы ещё не успели отмыть.

***

В монтажной тем временем молодой ассистент дважды прокрутил плёнку с репетиции и остановил кадр на лице Ласточки. Нина смотрела не на пленника, а на Пламя — за долю секунды до огненного выброса.

— Что вы там нашли? — спросил старший монтажёр.

— Ничего.

— Тогда режь.

Ассистент вырезал четыре секунды. Физически: ножницы прошли по плёнке, кусок упал на стол. Он поднял полоску на свет. В четырёх секундах помещались страх пленника, задержка Ласточки, рука Пламени и первый отблеск огня.

— В мусор, — сказал монтажёр.

Ассистент сунул обрезок в карман скорее по смутному внутреннему импульсу, чем из храбрости: впервые выброшенный кусок плёнки показался ему не браком, а чужой памятью. На экране тем временем собиралась новая реальность — пленный бросился, Нина спасла детей, Иван выстрелил, герои победили, — и монтажёр долго смотрел на готовую последовательность, словно пытался вспомнить, где именно из неё исчезла правда.

— Теперь понятно.

Ассистент потрогал плёнку в кармане. Ему впервые стало страшно от слова «понятно».

***

Старая диспетчерская под Москвой пахла мокрым кирпичом, машинным маслом и озоном. Когда-то отсюда управляли инженерными коммуникациями, потом построили новые линии, старые схемы вычеркнули, а двери заварили. Через двадцать лет сюда пришли люди, которых тоже вычеркнули. Место оказалось вполне пригодным для жизни, если считать нормой воду по щиколотку в одном коридоре, грибок на стенах и периодические обходы техников, уверенных, что внутри никого нет. Последнее всех устраивало больше остального. Знамени здесь не было. Формы тоже. Общего гимна, устава и уверенности в завтрашнем дне — тем более.

Генератор когда-то украли у строительного треста по частям, но теперь он принадлежал Ларисе Чеховой почти на правах домашнего животного. Импульс могла бы питать убежище от собственного тела, однако отказывалась: «Пока техника способна работать сама, пусть учится». При перебоях она чувствовала ток ещё до того, как лампы начинали мигать, и могла одним касанием найти перегретую обмотку или плохой контакт.

Сергей Ракитин починил печку без сварки. Он сидел в двух метрах от неё, вытянув ладонь, а ржавая сталь медленно изгибалась, будто вспоминала форму, которую Урал от неё требовал. Когда Сергей сердился, гайки на столе начинали поворачиваться к нему шляпками. Когда был спокоен, он мог заставить иголку пройти через ткань сама. Мария однажды сказала, что это самая ленивая сверхспособность из всех виденных. Сергей ответил, что металлургия вообще придумана для людей, которым надоело носить тяжёлое руками.

Артём Веденин терпеть не мог тишину без движения. Стриж постоянно стучал пальцами, качал ногой, ловил падающие вещи и тут же отпускал. Его способность была не просто скоростью: Артём отнимал кинетическую энергию у движущегося объекта, хранил её в собственном теле и отдавал обратно. Брошенная в него гайка могла остановиться в двух сантиметрах от лица, а через секунду он исчезал с места так быстро, что воздух хлопал за спиной. В закрытых лабораториях его держали среди неподвижных стен именно поэтому — любая вращающаяся машина, поезд, выстрел или удар превращались для него в запас топлива.

Виктор Мальцев спал ближе всех ко входу. Почти двухметровый бывший сапёр выглядел так, будто всю жизнь ждал, что кому-то снова понадобится заслонить собой проход. Вокруг ладони он мог развернуть прозрачную силовую плоскость, пуля плющилась о неё, удар Гранита должен был остановиться, а накопленное давление Виктор умел вернуть наружу одной короткой ударной волной. Позывной «Рубеж» придумали не журналисты. Так назывался блок испытаний, на которых за его спиной ставили живых людей и измеряли, насколько сильнее становится защита, когда Виктор знает, что от неё зависят чужие жизни.

Денис Круглов держался отдельно. Невысокий химик в круглых очках носил перчатки даже за едой. Распад мог заставить вещество потерять внутреннюю связь: сталь превращалась в рыжую крошку, бетон — в песок, дерево — в труху. После побега Денис научился работать на расстоянии нескольких метров, но привычка закрывать руки осталась. Людям становилось спокойнее, когда они видели перчатки. Ему — тоже.

Ирина Белова выбирала места возле стены не из суеверия. Для Ирины стена была дверью, если она решала, что та ей мешает. Ирина могла полностью уходить из нормального взаимодействия с материей: становилась невидимой, проходила через бетон, металл и двери, а при контакте протаскивала через препятствие другого человека. Когда-то её готовили для внешней разведки, потом приказали следить уже за собственными учёными, офицерами и семьями прометеев. Последнее задание закончилось исчезновением семьи человека, которого она должна была только «проверить». После этого Ирина прошла сквозь стену архива, украла собственное дело и исчезла вместе с ним.

Оксана Белова любила механические часы, хотя для её способности они были почти издевательством. Темп могла ускорять и замедлять течение времени в локальной области: остановить пулю на долю секунды, растянуть один человеческий шаг в длинную вязкую паузу или разогнать собственное движение так, что для остальных превращалась почти в спидстера. Штамм адаптировал её тело полностью — годы жизни за применение силы она не отдавала. Цена оказалась другой: Оксана слишком хорошо знала, насколько условен общий человеческий темп, и потому почти никогда не торопилась. На вопрос «который час?» она иногда отвечала: «Для кого?» Совпадение фамилии с Ириной было случайным: родственницами они не являлись и за годы подпольной жизни успели устать объяснять это новым людям.

Комната Павла Корнеева была обклеена войлоком, матами и обрезками тяжёлых штор. Бесполезно. Камертон воспринимал вибрацию через стены, трубы, воздух и пол: поезд в шестистах метрах, сердцебиение человека за перегородкой, милицейскую рацию по металлической арматуре, треск усталого болта. В прошлом он играл на виолончели и различал едва заметную фальшь. После «Прометея» научился находить резонансную частоту бетона, стекла, стали и человеческого тела. В 1975 году Павла включили в первый публичный состав Красного Легиона, однако плакаты и парады мало что изменили: между показательными выступлениями его продолжали использовать как живой комплекс прослушивания — возле камер заключённых, кабинетов чиновников и квартир собственных сотрудников. Всё это время его мать находилась в ведомственной клинике, адрес которой Павлу сообщали только перед разрешёнными визитами. Когда она умерла, в его личном деле тоже стало на один поводок меньше. Через несколько месяцев Павел услышал, как Санитары этажом ниже убивают испытуемых, сообщил дежурному и получил ответ: «Знаем». Тогда он разрушил резонансом весь узел связи, пробил стену в технический коридор и сбежал. Государство убрало Камертона со старых групповых фотографий так же старательно, как позже Красного Богатыря.