Незнакомец

Ведь должна оттолкнуть, но почему-то не торопится, наверняка не меньше меня пришибленная моими словами. Словами, которые должны были прозвучать, как дружеская поддержка, но почему-то слетев с языка, приобрели какой-то тайный непонятный даже мне смысл.

Всё дело в бессоннице. В её личной драме, в которую я зачем-то вмешался, вместо того, чтобы и дальше сверлить глазами натяжной поток. Я же в этом виртуоз – шесть небольших ламп, неброская люстра по центру, рыжее пятно в углу у окна, которое способен заметить лишь тот, кому больше и заняться-то нечем, кроме как искать изъяны в этой кирпичной коробке. Чёрт, я должен искать изъяны в свежем ремонте, а вместо этого, впервые так внимательно изучаю черты её заплаканного, слегка распухшего лица, что и самому не по себе от той жадности, с которой я впитываю каждую мелочь.

Как заворожённый таращусь на неё, ловя себя на том, что готов прямо сейчас всё испортить, и прежде, чем внесу хаос в и без того запутанную жизнь, сглатываю невесть откуда возникший в горле комок:

– Спать пора, – хриплю, напрягаясь, от ощущения скользнувших по руке пальцев, и подхватив все те же одеяла с теперь совершенно незнакомой мне Сашей, глубоко вдыхаю, уложив её на постель.

– Пора, – и она хрипит, плотнее кутаясь в плед.

Не моргает, глядя на то, как я поднимаюсь, разминаю шею, подхватываю с пола ту самую едва не раздавленную мной кошку, и кладу на кровать, и словно проснувшись, сама резко тянется к ночнику.

Теперь темно, но всё равно странно.

– Спокойной ночи, Саш, – бросаю уже в дверях и плотно прикрываю дверь.

Запретная территория, а я, как и прежде, гуманный захватчик, как-то внезапно осознавший, что внутри него живёт варвар.

ГЛАВА 16

Часть 2.

Незнакомец в моих мыслях

Глава 16

Саша

Не приехал Ванька. Ни наутро, когда я с трудом отскребла себя от кровати, на ватных ногах устремившись к окну, под которым на месте моей старенькой лады серебрился в лучах утреннего солнца надёжный железный конь брата, ни вечером, когда, вернувшись с работы, я быстро скрылась за дверями спальни, отчего-то стесняясь глядеть в глаза своему незнакомцу.

Может и к лучшему? Мне хватило истеричного маминого крика в трубку, в котором так явно читалась осуждение – брат не сдал, я молчала, а эта умная проницательная дама, наградившая меня светло-карими глазами, кажется, и без слов поняла, в чём кроется истинная причина фееричного кулачного боя, развернувшегося на её кухне. Её дочь пала. Низко. И пусть масштабы моего падения ей неизвестны, не испытывать стыда, слыша упрёки в свой адрес, для меня невыполнимая задача.

– Не звонил? – Таня вонзает лопату в грязный рыхлый снег и, обхватив черенок обеими руками, прикладывается румяной щекой к шерстяной рукавичке.

– Кто? Если ты о Ваньке, то нет… Мне начинает казаться, что он меня избегает. Сегодня прислал сообщение, что уехал из города.

Даже машину бросил. Ушёл в подполье, умело, открестившись от тяжёлого разговора легендой о срочной командировке.

– Глупости. По-моему, это вполне ожидаемо, он же вечно куда-то мотается. Сань, – я пожимаю плечами, не зная, что возразить, ведь в этом она права, а подруга, глянув поверх моей головы, переходит на шёпот, – но я, вообще-то, о Мише спрашивала.

– Нет, – сдавленно, горько, с шумно покинувшим лёгкие воздухом.

– Ну и славненько, – с подбадривающей улыбкой, от которой чувствую себя ещё хуже.

Это же ожидаемо, да? Миша и раньше не баловал меня своим внимаем, а уж после Ванькиных стараний и вовсе не обязан… но всё равно гадко. Ведь головой понимаю, что этим и должно было кончиться, а душа всё равно не на месте. Не знаю, чего ждёт: его извинений за оскорбительные намёки; его причитаний, что я сама во всём виновата; его ненависти, ведь чтобы мне не говорили, Васнецов по-своему этой дружбой дорожил. Но ждёт преданно, заставляя с грустью вздыхать, едва вечерние сумерки и холодная постель отдают меня на растерзание назойливым воспоминаниям.

Всё же шесть лет приличный отрезок жизни, так просто не вычеркнешь. Не придумали ещё ластика, способного навести порядок в людских головах – подтереть ненужное, а после вписать что-то достойное бережного хранения в потаённом уголке памяти. Разве что лом, или чем там приложили моего Незнакомца?

Вспоминаю о нём, и машинально оборачиваюсь, мгновенно краснея от созерцания широких плеч, обтянутых тесной телогрейкой. Дыхание задерживаю, наблюдая за тем, как топор подчиняется мужским рукам, разламывая полено надвое строго посередине, и опасаясь, что бдительная Пермякова заметит моё смятение, резко верчу головой обратно – сугроб, лопата, и мои разношенные сапоги со сбитыми носами. Лучше уж ими любоваться, чем позволять сердцу и дальше взволнованно скакать под рёбрами.

Ведь изменилось что-то… Когда прижалась щекой к его крепкой груди, когда не в силах сопротивляться любопытству, провела указательным пальцем по аккуратной линии замысловатого орнамента на его руке. А стоило ощутить на своей коже шершавую горячую ладонь и вовсе всё стало каким-то сложным.

Он меня поцеловать хотел… Может быть, это лишь плод моей фантазии и не было вовсе тех нескольких секунд, когда наши взгляды сплелись воедино, но от ранившей меня мысли, что рискни он накрыть мои губы своими, я вряд ли стану сопротивляться, не по себе теперь. Потому что чистая правда это – тогда, обиженная на весь мир, разбитая осознанием своей ненужности, сопротивляться его пусть и братским объятиям не хотелось. Наоборот, прижималась так, словно это нормально – реветь, устроившись на его коленях, и не придавать значения растекающемуся по телу теплу. Даже когда в голове набатом звучал озлобленный голос Васнецова, близость Незнакомца не казалась мне неправильной… А стоило ему подскочить с кровати, метнуться к двери, спешно попрощавшись уже у порога, как правда с головой накрыла – мы чуть не переступили грань, перейдя которую и дальше спасать этого побитого жизнью мужчину будет не так-то просто. Потому и сторонюсь теперь.

– Так лучше, подруга. Перегорит рано или поздно. Нужно просто запастись терпением, – со знанием дела поучает меня Пермякова, кажется, решившая вновь взяться за дело, но прежде, чем зачерпнуть новую порцию снега, вновь втыкает лопату в промёрзшую землю. – А меня Женька с родителями познакомить хочет. В новогоднюю ночь.

Выдыхает взволнованно, разглядывая узор на собственных варежках так внимательно, словно надела их сегодня впервые, и кусает щёку, ожидая моего ответа… Только какого?

– Это же хорошо, Тань.

– А по-моему слишком рано. У нас было лишь четыре свидания…

– Зато знакомы давно и уже третью неделю висите на телефоне. И нашим псам он помогает, – принимает вне очереди, Пермяковой достаточно лишь сказать, что у нас новичок. – И, вообще, он человек серьёзный. Если бы не видел никаких перспектив, ни за что бы не решился на такой шаг.

Они же есть, эти перспективы? Не из тех Таня, кто станет шататься по кафе с кем попало, пытаясь с помощью ухажёров залечить свои раны. Лучше уж в одиночестве, в тишине собственной квартиры переболеет, чем примет пустышку вместо хорошего проверенного антибиотика. Чем этот Женя не таблетка? Грубо, конечно, но иногда и на таблетки подсаживаются, как на наркотик. Неделя, месяц, два и, возможно, он станет ей настолько необходим, что она до конца жизни не бросит эту терапию.

– Страшно, Саш. Серьёзные шаги делать страшно. После… – девушка закусывает губу, вскидывает голову, устремляя взор к небу, а я понимающе киваю:

– Страшно. Но пора бы уже дальше идти… Три года прошло. И непохож твой Женька на предателя.

Образованный, чуткий, воспитанный. И пусть плечи у него не широкие, в глазах не мёд, а поблёкшая зелень, и ниже он, чем Ванька, на добрых две головы, но тут даже я не могу не признать, Таня с ним расцвела. Не так, как тем летом, когда впервые поймала на себе заинтересованный взгляд моего брата, но ледяной панцирь, сковавший её разбитое сердце, определённо дал трещину. Пошёл паутинкой и медленно осыпается холодной крошкой, позволяя ей вновь почувствовать себя живой.

– Думаешь? – она глядит на меня с надеждой своими голубыми искрящимися глазами и, смущённо приподняв уголки губ, ведёт плечом. – Время покажет, Саш. Может и права ты, струшу, потом всю жизнь буду жалеть.

– Вот-вот, – зубами стягиваю с руки перчатку и, достав из кармана мобильный, вонзаю свою лопату рядом с Танькиной. – Только на чай прервёмся, а то сляжешь с ангиной и не видать тебе смотрин как своих ушей.

– С пряниками?

– А хоть и с пряниками.

– Тогда я в магазин. Заодно и Марту найду, а то час, как слиняла. Эй, Безымянный! – машет рукой, перекрикивая глухой стук усердно работающего топора, и уже вовсю зазывает к нам Незнакомца. – Перерыв! Вы с Санькой чайник грейте, а я за сладким.

Танька бежит, выстукивая маленькими (три сантиметра, не больше) устойчивыми каблучками, наш помощник топор откладывает, а я теряюсь, теперь не на шутку испугавшись необратимого – мы останемся наедине.

Незнакомец

На Саше старая дутая куртка с оторванным карманном, ядовито-оранжевый шарф, в пять кругов обмотавший шею, объёмная, не менее яркая шапка, постоянно съезжающая на брови, и серые дутые штаны, небрежно зашитые чёрными нитками на правой коленке… А с той ночи, когда я так бездумно сгрёб её в утешительные объятия, отделаться от мысли, что она безумно красива, даже при всей нелепости её сегодняшнего наряда мне не удаётся. Как и прогнать прочь догадку, что той секундной заминки, когда я касался её щёки, погружаясь на дно усыпанной золотой пылью бездны, хватило, чтобы в девушке проснулась запоздалая настороженность.

Ведь и швабра вновь пропала из туалета, где несколько дней стерегла угол, и хозяйка весь вечер меня сторонилась. Даже сейчас, когда её деятельная подруга, с самого утра гонявшая меня по крохотному участку, прилегающему к бараку, скрылась за забором, Саша торопливо отворачивается, подбирает с земли случайно выпавшую из кармана рукавицу, и явно с сожалением проводив взором устремившуюся к магазину спину, вздыхает:

– Идём.

Со смущённой улыбкой. Раньше бы непременно задорно хихикнула или разбавила эту тишину своей болтовнёй, а теперь вышагивает как солдат, по доброте душевной, решивший накормить своего пленного. К старому дому, через пропахшую псиной и сыростью крытую веранду, через тесную прихожую, миновав которую попадаешь в просторную комнату, в которой из мебели лишь древний диван и кресло, изодранное собачьими клыками.

– Жутко, конечно, и воняет… Зато тепло и посуда есть, – она возится с крохотной двухконфорочной плитой, ставя на разогретую спираль небольшую кастрюльку, и наконец скинув с себя тяжёлую куртку, плюхается на стул. – Устал? Таня, как Гитлер, с ней не забалуешь.

– Да мне нетрудно. Хоть какая-то деятельность, – следую её примеру, вешая на ржавый гвоздь одолженную мне телогрейку, и обдав горячим дыханием раскрасневшиеся от мороза ладони, подхожу к печи, расслабляясь от идущего от неё жара. И зажившую кожу рук приятно пощипывает, и нос постепенно отогревается, и щёки начинают гореть, а в груди всё равно стужа. Потому и не рискую оттягивать, не имея никакого представления, как долго нам удастся побыть наедине:

– Ты меня избегаешь, Саш.

В моём голосе ни намёка на вопрос, зато во взгляде девушки, замершей от неожиданности, их целая уйма. Шмыгаю носом, закатываю рукава свитера до локтя, и привалившись спиной к ободранной стене, поясняю:

–Мы никогда правил не обговаривали, но, наверное, я зря в твою спальню зашёл. Скажи честно, боишься?

– Чего?

– Меня.

Неспроста же наутро выплыла в прихожую в мешковатом свитере, тупила взор и, наплевав на завтрак, спозаранку умчалась в кафе? Чтобы вечером, также быстро, спрятаться от меня в своей комнате, дверь которой наверняка теперь подпирает. Да чёрт! Если б не настоял взять меня с собой, она бы и сегодня вернулась не раньше десяти.

Я жду, сосредоточенно рассматривая её вспыхнувшее от волнения лицо, а она затравленно бегает глазами по помещению. Куда угодно смотрит, лишь бы не на меня.

– Глупости. Просто до сих пор в себя не пришла: Ванька пропал, родители негодуют, приют этот… Ещё и Новый год на носу, – произносит, наконец позволяя нашим взглядам столкнуться и задумчиво склонив голову набок, медленно проходится глазами по мне: от макушки, до единственной гордости в моём гардеробе – итальянских ботинок. – Ты вовсе не страшный, мистер Икс. Девчонки в кафе говорят, что даже красивый.

Девчонки… Хмыкаю, расслабляясь оттого, что пухлые, слегка посиневшие от длительного пребывания на морозе губы, растягиваются в улыбке, а она отчего-то вспыхивает, тут же пряча смущение за поднесёнными к лицу ладонями:

– Только не задавайся, я ещё не решила, стоит ли с ними соглашаться, – Саша смеётся, а я на автомате тянусь к подбитому глазу, словно одного взмаха моей руки будет достаточно, чтобы стереть желтизну с заживающего века. – Хотя выглядишь ты уже лучше. Может, пора и снимок сделать?

Зачем? Открываю рот, намереваясь спросить, для чего она достаёт из кармана мобильный, да только девушка проворно вскакивает со своего места и уже хватает меня за руку:

– Тут встань, у окна. Господи, и волосы, что ли, поправь! – закатывает глаза на мою нерасторопность, и словно ей не впервой, приглаживает торчащие в разные стороны патлы. – Надо Таню попросить, чтобы она тебя подстригла. И с бородой что-то сделать нужно... Ты на лешего похож.

Вот тут не поспоришь. Похоже, я и раньше предпочитал лёгкую небритость девственно-чистым щекам, а за эти дни, отравленные головной болью и амнезией, зарос так, что уже и с собакой гулять стыдно. Бомж я и есть, разве что не воняю…

– Готово.

– Улыбаться? – интересуюсь и без особого энтузиазма таращусь в объектив смартфона.

– Не стоит, – а она щёлкает, чтобы тут же удалить неудачный снимок. – Нет, не пойдёт так. Тебя даже родная мать не узнает. Дождёмся лучше Пермякову.

Ждать нам приходится недолго. Спустя пять минут двор заливается радостным лаем хвостатых жильцов и, запустив с улицы свежий, потрескивающий от мороза воздух, внутрь вваливается раскрасневшаяся девица, гордо размахивая килограммом шоколадных пряников:

– Свежие! – плюхается на стул, откидываясь на спинку и вытягивая вперёд длинные ноги, и, ослабив удавку вязанного шарфа, выдаёт с придыханием, – похоже, Марта слиняла.

Кто такая Марта спрашивать необязательно, ведь по тому, как шумно выдыхает Саша, уже разливающая по стаканам кипяток, нетрудно догадаться, что в приюте, по всей видимости, только что освободилась одна лежанка. Так что если и есть над чем поломать голову, так это над тем, какая именно: эта вот красная, мягкая, с высокими бортами, украшенными по канту пожелтевшими от грязи косточками, или одна из тех розовых, что выстроились вдоль стены? Или, чем чёрт не шутит, этот диван, что наверняка пользуется особой популярностью у бездомышей, сейчас во всю гадящих на так усердно вычищаемом девушками дворе?

– Зараза! Не дай Бог, к бродячей стае сунется, придётся опять выхаживать! Эй, – моя спасительница кивает на чашку, выставляя на стол целлофановый пакет с сахарным песком, и, опускаясь рядом с подругой, вымученно резюмирует:

– Перекусим и пройдёмся по округе. Ты с нами?

А куда я денусь? Дёргаю чайный пакетик за тонкую ниточку, наблюдая за тем, как он медленно окрашивает воду, и лишь киваю, без аппетита угощаясь незамысловатым десертом. Сам ведь хотел развеяться, чем волонтёрская деятельность не прогулка?

ГЛАВА 17

Незнакомец

Ладно, пора признать, рубить дрова мне нравилось больше, чем слоняться по улицам, во всю глотку выкрикивая собачью кличку. Тесные джинсы, к которым не прилагались никакие подштанники, ведь иначе их просто не натянуть, совсем не спасают от холода, а разрекламированные мной итальянские ботинки, спустя час уже и обувью не назовёшь. Годятся лишь на то, чтобы усыпить бдительность прохожих – я, может, и нарезаю круги по району, пугая детей своим хриплым криком, и куртка мне, как ни крути, солидности не прибавляет, но хоть обут.

Полезное дело делаю, в котором до сих пор не вижу никакого смысла, ведь вышагивающая рядом девушка, явно не замечает приклеившихся к нам взглядом и доверительно щебечет:

– Третий раз убегает. Обычно мы её на цепь сажаем, чтоб не улизнула со двора, а в этот раз Таня не успела: только дверь открыла, как Марта прочь бросилась.

– С остальными псами не ладит? – спрашиваю, скорее чтобы поддержать разговор, и стараюсь не проглядеть подходящую под описания лайку: серо-рыжая, хорошо откормленная, с красным ошейником и жёлтой клипсой на ухе, оповещающей горожан, что добросердечные волонтёры озаботились её стерилизацией.

Верчу головой, не обходя вниманием и раскрасневшуюся на морозе напарницу, да лихо подхватываю её под локоток, когда её ноги, обутые в скользкие сапоги, недвусмысленно разъезжаются в стороны, не устояв на ледяном тротуаре.

– Спасибо, – шапку поправляет, с благодарностью глянув на меня из-под белых ресниц, и аккуратно освобождается от моих пальцев. – Нет, она свободолюбивая просто. А на Танином участке сильно не разгуляешься, вот и бегает. В последний раз вся потрёпанная вернулась – видать, к стае прибиться хотела, а те погнали. Стой, – хватает меня за предплечье, присматриваясь к мусорным бакам, но через мгновение, сама возобновляет прогулку. – Показалось.

Отлично. Стыдно, конечно, я ж вроде мужик, и вызвался опять же добровольно, но в минус тридцать несколько часов разыскивать беглянку для меня перебор. Пальцев на ногах не чувствую, зубы уже отстукивать начинают…

– Так, может, и сейчас вернётся? – и голос надеждой сквозит.

– Замёрз? – а Сашин пониманием.

Она тормозит, улыбается виновато, и, протянув руку к моей голове, натягивает спортивную шапку пониже. До самых бровей.

– Всё потому, что вы мужики, вечно модничаете. Уши открыты, ворот вон, – дёргает бегунок наверх, – нараспашку. Кто ж так ходит?

Я.

Стараюсь не улыбаться, пока волонтёр заботливо поправляет шарф на моей шее, и не замечаю больше, насколько беспощадная выдалась в этом году зима.

– Так лучше? Ещё минут десять продержишься?

Да хоть час, ведь от созерцания её открытой улыбки, тело обдаёт волной жара.

И неважно даже, что это неправильно – пожирать глазами доверчивую самаритянку, своим неряшливым видом сегодня перещеголявшую даже меня: карман её куртки до сих пор оторван, штаны всё те же – небрежно заштопанные. Только разве это портит её? Ни капельки, потому и глазею, а кто осудит?

Иду с ней нога в ногу, зову эту чёртову Марту, не оценившую по достоинству Сашину заботу, а стоит заприметить бесцельно слоняющуюся у гаражей лайку, наблюдаю, как умело она хватает её за ошейник и цепляет на поводок. А в голове одна мысль – почему раньше не видел? Таких очевидных вещей не замечал: что хорошо с ней рядом, уютно, легко, будто всю жизнь знакомы? Пусть почти ничего друг о друге не знаем, а значит наверстать пора.

– Нравится тебе это? – интересуюсь, когда мы оставляем позади кирпичные дома и быстро вышагиваем к баракам, половина из которых давно брошены, ведь пустые глазницы выбитых окон кричат о царящем в них запустении. Марту одёргиваю, молча негодуя на её невоспитанность, и внимательно разглядываю девичий профиль.

– Да, – глаза сияют ярче июльского солнца, а уголки губ еле заметно дрогнув, ползут вверх. – С ними, конечно, непросто, но я вроде привыкла. Закалилась, можно сказать. Видел бы ты, через что мне пришлось пройти с моим первенцем, вряд ли захотел бы к нам присоединиться. Из него вот такие, – демонстрируя пальцами расстояние сантиметров в десять, – аскариды лезли. Я чуть не поседела, пока привела его в порядок. А потом как-то само пошло: Таня взяла меня с собой на очередную вылазку, объяснила, что к чему и вуаля – я хоть в чём-то пригодилась. Жаль, что Пермякова в общественном питании ничего не смыслит.

И я, наверное. Чёрт, и как навёрстывать собрался? Одному богу известно, чем занимался в той жизни, когда мои извилины исправно трудились, но удержаться от озвучивания своих наблюдений уже не могу: приоткрываю калитку, пропуская её вперёд, и, почесав лоб, всё-таки произношу:

– Твоё кафе обречено, Саш. Ты уж прости, но пока ты сама не изменишь своё отношение к делу, тебе уже никто не поможет.

Ясно же как божий день! А девушка всё равно ошарашена: оборачивается, так и не ступив на участок, упирает кулачки в бока, и, зло зыркнув на меня своими медовыми глазищами, возмущённо цокает:

– С чего это?

Хорошо, что лопаты в руках нет. Ведь прав был: тогда, в пустом гаражном кооперативе пощадила, а сейчас с удовольствием свернула б мне шею. И плевать, что ей по статусу не положено – волонтёр же…

– Чего молчишь? – вон как подбоченилась, только стоящая между нами Марта и спасает. – Говори, раз уж начал.

– Ладно. В тебе коллектив не видит начальника…

– Я доброжелательна, ясно! И мои сотрудники меня за это ценят!

– А должны уважать и бояться, – улыбаюсь, находя Сашу забавной в этом праведном гневе, и настойчиво подталкиваю к калитке, которую до сих пор держу открытой. Чего доброго, и другие постояльцы улизнут, а я до того замёрз, что пальцы на ногах скручивает от боли…

– Ерунда это! – только какое ей до меня дело? – Можно прекрасно работать в дружеской атмосфере!

– Ещё бы, не они же терпят убытки, – ухмыляюсь, едва ли не силой затащив её на участок, и, щёлкнув засовом, наконец, отпускаю надоедливую лайку. – Урежь им зарплату, и посмотрим, как долго они будут тебя ценить.

Съедят, предварительно обваляв в специях, к которым так неравнодушна посредственная повариха, неспособная приготовить даже оливье. И нарезка хромает, и на заправку не скупится.

– Так дела не делаются: либо вы подружки и весёлой компанией идёте вставать на биржу труда, либо оставляешь свою доброту за дверью и начинаешь управлять, Саш.

– Умный какой! А что я, по-твоему, до этого делала? В бирюльки играла?

– В уборщицу, – пожимаю плечами, беззлобно улыбнувшись, а совсем неготовая к моим нравоучениям Саша, возводит глаза к небесам, наверняка задаваясь вопросом, на кой чёрт пустила меня в свою гостиную. И не просто пустила, а ещё и прониклась моими проблемами, потратив уйму времени на поиски хоть каких-то концов, ведущих к моему прошлому. И вот моя благодарность?

– Только не злись, – и сам сверлю взором густое серое полотно, нависшее над нашими головами, да растираю заледеневшие ладони, зудящие от желания надавать себе по щекам за неуместную говорливость. Раз уж девушка не решилась… Только и знает, что шумно выдохнуть, потопать ногами, сбивая с подошвы снег, и потянуться к проржавевшей ручке, прикрученной к хилой двери, выкрашенной ещё в прошлом столетии в холодный синий цвет:

– Уже злюсь, – глядя в глаза, под скрип таких же ржавых петель.

– Нашёлся тут ресторанный критик! – под приветственный лай ринувшихся к дверям подопечных.

– Попрошу Пермякову, чтоб она тебя налысо обрила! – под мой смех, настолько беззаботный и искренний, что и самому дико – оказывается, я умею смеяться.

Саша

Злость? Нет, скорее страх, холодными лапами сдавивший грудь, впившийся острыми когтями в сердце, сковал тело и до самого вечера не хотел отпускать. Ведь незнакомец прав… Как и отец, взявший за правило несколько раз в месяц бросать своё коронное «прогоришь». Словно без этих его предсказаний я не чувствую всё ближе и ближе подбирающийся ко мне фееричный провал.

– Итак, – резко толкаю дверь в кухню, вынуждая соседа вздрогнуть от неожиданности, и на мгновение стопорюсь, удерживая в пальцах холодную дверную ручку.

Полдня прошло, а к его новому образу до сих пор не привыкла! Словно впервые вижу его такого домашнего, почти родного, ведь таких совместных вечеров у нас за спиной куда больше, чем с тем же Васнецовым… А с этим коротким ёжиком на голове, с аккуратно оформленной бородой – уж слишком он незнакомый незнакомец получился…

– Ты, значит, у нас ресторанный критик, – беру себя в руки и, шагнув к столу, выдвигаю единственный пустой стул, тут же пригвождая его к месту своей миниатюрной фигуркой. – Может, тогда и совет дельный дашь? А-то обрисованные тобой перспективы мне теперь покоя не дают.

Ведь не хочу на дно. Не хочу прогореть. Не хочу, чтобы это его «не спасти» обрело вполне чёткие формы – пустое помещение, выветрившийся из кухни аромат Сенькиной сдобы, и четыре клуши, прижавшиеся друг к другу на тесном диванчике в коридоре Центра занятости. И вовсе не потому, что боюсь статуса безработной, а потому что это крохотное кафе, можно сказать, воплощённая детская мечта! Не такая радужная, слегка подкорректированная, ведь молоденькой студенткой кулинарного техникума я рассчитывала как минимум на собственный ресторан, но всё же… Это моя синица и отпускать я её не хочу!