Контрудар

— А ты почему тогда здесь стоишь, Игорь? — парировала Катя.

Игорь смутился, но не нашел, что возразить. — Потому что после Новой Веги я больше не могу просто сидеть и смотреть новости, — признался он наконец. — Там же были люди. Настоящие. Двести пятьдесят тысяч человек, и большинство из них… — он не закончил фразу, но оба понимали, о чем речь: о судьбе, которая, по слухам, просачивающимся из закрытых источников, ждала тех колонистов, что не успели эвакуироваться или погибнуть в бою.

Официально Конфедерация не подтверждала слухов о переработке пленных в новых солдат Хло — эта информация, добытая ценой жизни экипажа «Стрижа» и всех защитников Новой Веги, была засекречена настолько плотно, что даже большинство членов совета не имело к ней полного доступа. Но слухи, как это всегда бывает, находили дорогу сквозь любую секретность, обрастая по пути домыслами и искажениями, но сохраняя зерно ужасающей правды.

— Мобилизации ведь еще нет, — заметила Катя. — Мы могли бы просто жить дальше. Многие так и делают.

— Многие, — согласился Игорь. — Но не мы с тобой, видимо.

Очередь медленно продвигалась вперед, и когда наконец подошла очередь Кати, сотрудница призывного пункта, уставшая женщина средних лет, за день принявшая, наверное, не одну сотню таких же анкет, просто кивнула ей на медицинский кабинет для первичного осмотра — без лишних слов, без пафоса, свойственного плакатам снаружи. Война для тех, кто работал по эту сторону призывных пунктов, давно перестала быть героическим приключением из пропагандистских роликов.

Глава 6.

К моменту, когда до предполагаемого начала генерального сражения оставался примерно месяц, экономика Земной Конфедерации трещала по швам под грузом полуторагодовой тотальной мобилизации. Военный налог, введенный сразу после назначения Невила, вырос за это время уже втрое, поглощая значительную часть доходов рядовых граждан. Гражданские товары — от бытовой электроники до предметов роскоши — практически исчезли с прилавков, замененные строгой системой распределения, ориентированной в первую очередь на нужды военной промышленности.

Социальное напряжение в обществе росло вместе с экономическими тяготами. В новостных лентах то и дело мелькали сообщения о стихийных протестах в отдельных городах — не против самой войны как таковой (немногие решались открыто выступать против необходимости обороны), а против конкретных мер экономии, затрагивавших повседневную жизнь миллиардов людей, живших прежде в комфорте и относительном изобилии, к которому успело привыкнуть не одно поколение.

Но всеобщая мобилизация в привычном смысле этого слова, с принудительным призывом всех граждан подходящего возраста, пока не объявлялась. Приток добровольцев, подобных Кате Воронцовой и ее другу Игорю, оставался достаточным для пополнения формируемых экипажей, а память о довоенном изобилии еще не окончательно стерлась под грузом новых тягот, позволяя большинству людей воспринимать войну как нечто важное, но все же происходящее где-то далеко, на самой границе освоенного пространства, а не непосредственно затрагивающее их собственную жизнь.

— Все наладится, как только Невил разобьет их флот, — говорили люди друг другу в очередях за продуктами по карточкам, в переполненных общественных транспортах, в редкие минуты отдыха после удлиненных смен на военных предприятиях. — Вот увидите, одна победа — и всё вернется на круги своя.

Никто из них не подозревал, насколько наивной была эта надежда, и какую цену придется заплатить не только флоту, собранному Невилом, но и всей Конфедерации, прежде чем нынешняя война хоть немного приблизится к разрешению.

Враг же продолжал наступление — медленно, но неотвратимо, подобно цунами, чья приближающаяся волна еще не видна с берега, но чья неизбежность уже ощущается всем телом земли, дрожащей в преддверии удара.

Часть вторая. Два фронта одной войны

Глава 1.

На борту транспортного корабля Хло, затерянного где-то в глубинах пространства, куда не долетали вести ни с Земли, ни с Гранады-3, ни с любой другой планеты Конфедерации, Александр Долгин — вернее, то немногое, что осталось от его личности, надежно упрятанное за фасадом бездушной особи, — продолжал свою одинокую, невидимую окружающим борьбу за возвращение контроля над собственным телом.

Прошло уже два месяца с момента боя за аванпост Заря, два месяца с той минуты, когда его палец впервые дрогнул по его собственной воле. За эти два месяца, по счастливому — если это слово вообще было уместно в его положении — стечению обстоятельств, транспортный корабль, на котором он находился, не участвовал ни в одной активной боевой операции. Особи стояли рядами в ангаре, подключенные к системам подзарядки, ожидая нового приказа откуда-то из недр командной структуры Хло. И это вынужденное бездействие дало Долгину бесценный ресурс, которого ему так не хватало все предыдущие два года: время для размышлений.

Он использовал это время методично, по-военному системно, как привык подходить к любой аналитической задаче за годы службы в разведке флота. Наблюдать - единственное, что оставалось доступным ему, помимо редких моментов частичного контроля, за действиями окружающих его особей и координацией их действий в ходе редких учебных активаций, он начал замечать закономерности.

Особи одного десантного отряда, судя по всему, управлялись неким централизованным разумом или искусственным интеллектом низшего уровня — вероятно, интегрированным в структуру самого транспортного корабля. Этот разум координировал их движения с той слаженностью роя, что Долгин наблюдал еще во время первых столкновений человечества с Хло. Но существовали и более крупные, согласованные маневры — синхронизация действий сразу нескольких десантных групп с разных транспортов, что указывало на существование управляющего интеллекта более высокого порядка, координирующего уже не отдельные отряды, а целые эскадры.

Значит, есть иерархия, — размышлял Долгин, наблюдая за очередным построением особей перед погрузкой на десантные боты. — Локальный разум для группы, разум более высокого уровня для эскадры. А значит, где-то там, на вершине этой пирамиды, должен существовать центральный интеллект, координирующий всю армаду в целом.

Эта мысль занимала его неотступно. Если Хло управлялись подобной иерархической структурой, а не были просто разрозненным роем самостоятельных единиц, то уничтожение или хотя бы серьезное повреждение этого центрального управляющего разума теоретически могло дезорганизовать всю их военную машину — открытие, которое, доберись оно до штаба Земного флота, могло бы изменить весь ход войны.

Долгин также сумел, методом бесконечных, изматывающих попыток, растянутых на недели субъективного времени, разобраться в природе того самого повреждения, что дало ему первую трещину в стене несвободы.

Лицевой имплант, куда попала пуля Томаса Риверы, судя по всему, являлся не просто сенсорным узлом, как он предполагал изначально, а важной частью контура, связывающего донорское сознание — то есть его, Долгина, изначальную человеческую психику — с управляющей программой особи. Повреждение этого узла не разорвало связь полностью, но создало своего рода помехи, кратковременные провалы в постоянном, безраздельном контроле имплантов над телом.

Со временем, путем осторожных, едва заметных для внешнего наблюдателя экспериментов, Долгин научился намеренно вызывать и использовать эти провалы, расширяя моменты собственного контроля с долей секунды до нескольких секунд, а затем — хотя это давалось куда труднее — до нескольких минут кряду.

Он также обнаружил, что может по собственной воле возвращать контроль импланту, отпуская тело обратно под власть программы - навык, оказавшийся критически важным, потому что, не зная, следят ли за особями хоть каким-то образом в период простоя, Долгин не решался рисковать разоблачением до тех пор, пока не будет полностью уверен в своих возможностях.

Если они узнают, что я в сознании, — думал он, — они либо уничтожат это тело, либо, что вероятнее, изолируют меня как аномалию для изучения. В любом случае, моя единственная надежда на возвращение будет потеряна навсегда.

Глава 2.

Настал момент, когда Долгин решил, что готов проверить пределы своих возможностей на практике, а не только в теории. Дождавшись периода, когда активность вокруг него, насколько он мог судить по едва уловимым изменениям в освещении и вибрации корпуса корабля, окажется минимальной, он сосредоточился на разрыве связи с системой подзарядки.

Провода, удерживавшие его тело в строю остальных особей, отсоединились с тихим щелчком. Долгин замер на месте, ожидая реакции, тревожного сигнала, приближающихся звуков активации других особей, готовых пресечь его самовольство. Ничего не произошло.

Он сделал первый шаг.

Это было странное, головокружительное ощущение — двигать конечностями по собственной воле после двух лет полного бессилия, даже если эти конечности принадлежали чужому, механизированному телу. Ноги слушались с непривычной плавностью, лишенной той неуклюжести, что помнило его прежнее, человеческое тело в моменты усталости или боли. Он прошел несколько метров вдоль ряда неподвижных, подключенных к зарядке особей, ловя себя на абсурдной, почти истерической мысли о том, что выглядит он сейчас, наверное, именно так, как выглядели зомби в старых фильмах ужасов, которые он смотрел когда-то очень давно, в другой жизни.

Ангар транспортного корабля оказался огромным пространством, терявшимся в полумраке за пределами тускло освещенных рядов подзарядки. Долгин методично обошел периметр помещения, ища выход и не нашел ничего похожего на дверь в привычном человеческом понимании.

Логично, — подумал он, анализируя увиденное. — Зачем кораблю, лишенному живого экипажа в человеческом смысле, обычные двери? Особи грузятся и выгружаются исключительно через главную аппарель для десантирования. Внутренних переходов для персонала попросту не предусмотрено, потому что персонала как такового здесь нет.

Но методичный осмотр стен ангара вознаградил его иначе: в нескольких местах, скрытые за выступами обшивки, обнаружились узкие технические лазы, судя по всему, предназначенные для автоматизированного обслуживания систем корабля, а не для перемещения живых существ, но достаточно широкие, чтобы гибкое, механически усиленное тело особи могло протиснуться внутрь.

Долгин выбрал один из лазов почти наугад и двинулся вглубь, ориентируясь на слабое свечение проложенных вдоль стен светящихся полос, аналог аварийного освещения, необходимого для обслуживающих роботов корабля.

Лаз привел его в небольшое помещение, вид которого заставил его замереть в смеси ужаса и болезненного любопытства.

В центре комнаты, подключенное к сложному переплетению проводов и трубок, пульсировало нечто, напоминающее огромную голову неведомого животного, гладкую, лишенную видимых глаз или иных органов чувств в привычном понимании, но явно живую, судя по едва заметному ритмичному сокращению тканей на ее поверхности. От этой чудовищной, органической структуры тянулись бесчисленные кабели, уходящие в стены помещения и, судя по всему, дальше в глубины систем управления самого корабля.