Новая Жизнь

— Миша, тихо, слови тишину, — шепнул Толя сыну, а затем повернулся к ангелу: — Я извиняюсь. А как нам пройти отсюда к дому?

— Ах да, я ведь Вам главного не сказал — где здесь выход. Выходите через те ворота, и вы увидите мост, в том направлении .

Отец и сын двинулись в заданном направлении. По пути к выходу Толя крепко до боли в суставах сжал ладонь сына. И кованые ворота открылись. Но едва они пересекли черту, как реальность вокруг них резко и безжалостно раскололась надвое.

Ладонь Миши выскользнула из пальцев отца. Мальчика словно подхватил невидимый, мягкий поток теплого света и увлёк за собой, растворяя его силуэт в сияющей белизне. Толя рванулся было вслед за сыном, но его ноги будто приросли к полу. Ворота за спиной Миши захлопнулись, отрезав свет.

Толя остался один в странном, жутком пространстве, где не существовало ни верха, ни низа, ни стен. Вокруг расстилалась бесконечная, густая серая дымка, похожая на застывший туман. Время здесь остановилось, и воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

В этом промежуточном чистилище туман начал медленно проникать внутрь него, заполняя мысли. Толя почувствовал странную, непреодолимую сонливость. Яркие, чёткие образы странного зала, кованых ворот, незнакомого мужчины в бирюзовом костюме и даже белой ручки из кости мамонта начали стремительно блекнуть, словно краски под проливным дождем.

Серые дымки вокруг закружились в бешеном вихре, превращаясь в плотную, удушливую черноту. Пространство буквально вытолкнуло его назад, в мир живых.

Вспышка, и легкие обожгло резким, ледяным воздухом. Толя судорожно втянул в себя кислород, издав хриплый, похожий на стон звук. Воспоминания о бирюзовом костюме, пустом листе и странном зале исчезли, словно их и не было. В голове набатом стучала одна-единственная, дикая мысль: «Где Миша?!»

Он лежал на жёсткой больничной койке. Вокруг пищали приборы, пахло спиртом и какими-то медикаментами, катетерами, а в носу пекло от многочисленных трубок. Но сына рядом не было. Вокруг высились лишь белые ширмы и медицинская аппаратура.

Острая игла

Открыв глаза, Толя тщетно пытался собрать воедино мысли. Ощущения в теле были не из лучших: всё нещадно болело, словно его избили десять человек бейсбольными битами, а голова готова была лопнуть, как праздничный шарик, проколотый острой иглой.

Осматривая палату медленным, мутным взглядом, Толя зацепился фокусом за расплывавшийся силуэт женщины. И тут же понял — это она, Катя. Единственная и неповторимая любовь его детства и неопытной юности. В те далёкие годы он был совсем мальчишкой и ничего не знал о женщинах. В силу этой наивности он даже не догадывался, как искусно они умеют расставлять свои невидимые сети. Ведь Катя была старше Толи на девять лет, он всегда тайне будучи подростком мечтал о ней, и даже загадал одно единственное желание, чтобы Катя была его женой. И мечта сбылась, в возрасте двадцати трех лет он встретил её совершенно случайно, когда Катя искала своего вылетевшего из клетки краснохвостого жако — Миню. И с тех пор их союз стал неразлучен.

Порой мужчины, и уж тем более молодые парни без жизненного опыта, сами того не ведая, попадают в эту ловушку судьбы на года, а кто-то на всю жизнь обрекает себя быть безвольными зверями в руках дрессировщика с кнутом. И если этот необузданный зверь продолжает гнуть свою линию, такому союзу приходит конец. Только пройдя через это, мужчина получает иммунитет, способный спасти его от повторного попадания в этот жизненный переплёт.

Но Толя знал и другое: жизненная энергия женщины гораздо сильнее мужской. Подтверждение этому он не раз видел в собственной семье. В самые трудные, кризисные минуты его мать проявляла поразительное мужество — в то время как отец предпочитал решать проблемы с помощью стакана, пытаясь забыться и оградить себя от внешнего мира, полного лжи, фальши, тяжёлой работы и вечных разочарований. Часть этой мощной женской энергии Катя, как и большинство спутниц по жизни, тратила на нормальное существование в этом мире, а часть уходила на постоянное, порой бытовое возмущение по любому поводу. Толя чисто мысленно сравнивал этот союз с принципом пальчиковой батарейки «Toshiba»: для нормальной работы отрицательно заряженным частицам необходимо сойтись с положительными — только тогда вырабатывается энергия, способная двигать жизнь вперёд.

И действительно, Катя была ценнейшим сокровищем в его жизни. Природа наградила её идеальными чертами, которые не нужно было часами улучшать у зеркала. Высокая с чёрными, слегка вьющимися волосами, опускавшимися ниже плеч и ухоженным телом с нотками легкой полноты. Зеленые глаза с тонким отражением проволоки завораживали, а аккуратный носик кнопкой был точной копией Мышиного носа. Утонченные, чувственные губы с чуть опущенными уголками придавали её лицу особый шарм. Ресницы были настолько длинными и густыми, будто принадлежали прекрасной иконе, а не человеку — женщине! Мужчины восхищались ею, боялись её и впадали в трепет от этой чистой женственности, в которой не было и намека на развратную похоть.

Посмотрев на нее несколько секунд, Толя увидел, как из её глаз текут слёзы, а на лице отражаются растерянность и отчаяние.

Первые слова, которые он смог из себя выдавить, были хриплыми:

— Где Миша?.. Что с ним?..

Последовала долгая, мучительная пауза. Толя ждал ответа, словно подсудимый, которому судья вот-вот должен огласить приговор высшей меры наказания.

— Тихо, тихо, Толенька, не дергайся, тебе нельзя… — наконец раздался её родной и до боли знакомый голос.

Катя судорожно вцепилась в его холодную ладонь, согревая её своим дыханием.

— Миша в реанимации, в соседней палате. Он в тяжёлом состоянии, но врачи говорят, что им удалось его спасти. Самая страшная опасность, угрожавшая его жизни, уже позади. Нужно только ждать.

Услышав это, Толя закрыл глаза. Из-под ресниц покатилась горячая слеза. Тело обмякло от лавинообразного, оглушительного облегчения. Он почувствовал, как сквозь его пальцы разливается тепло её нежной руки.

— Слава Богу, — прошептал он. — Господи, Катя… Прости меня. Это я виноват. Если бы я тогда не…

Глава 1

Возвращение домой

Продолжение

После нескольких месяцев изнурительного лечения и реабилитации семья вновь оказалась в полном составе в своём уютном загородном доме. Больничные стены, пропахшие хлоркой и лекарственной тревогой, наконец остались позади.

Катя сама вела машину — старенький, но надежный внедорожник, купленный взамен разбитого вдребезги автомобиля. Толя сидел на пассажирском сиденье, то и дело оборачиваясь назад. Там, уткнувшись носом в мягкую дорожную подушку, спал Миша. Его дыхание было ровным, спокойным, и только едва заметный шрам у виска напоминал о том, что им пришлось пережить.

Они уезжали прочь от шумного, суетливого города. Их коттедж был окружён со всех сторон густым лесом, несколькими естественными водоёмами и просёлочной дорогой, которая вела к этому уникальному по своей красоте, небольшому двухэтажному дому строению, возведенному собственными руками хозяина. Толя строил его долго, и въедливо, словно пытался отгородиться от внешнего мира.

С обеих сторон двускатной крыши, покрытой коричневой черепицей, стояли стеклянные стены, состоявшие из нескольких стеклянных квадратов. Через них можно было наблюдать как ночное небо, усыпанное звёздами, так и дикую природу, окружающую это сказочное место. Просыпаясь, Толя любил подходить с полной чашкой заваренной эфиопской арабики на турецкий манер к стеклянной стене. Он мог около получаса стоять так, и пить небольшими глотками свой ароматный напиток, закусывая любимой выпечкой Кати и смотреть в сторону горизонта — на далекие поля и леса, которые в новый посевной сезон вовсю обрабатывала сельскохозяйственная техника. После этого утреннего ритуала он обычно вставал и шел работать к себе в мастерскую.

Но в этот раз всё было иначе. Когда машина замерла на гравии у крыльца, Толя первым вышел из салона старого форд. И тут же резко схватился рукой за поясницу, едва сдержав стон. Спина. Боль в позвоночнике после аварии была его постоянным, изнуряющим спутником. Врачи в больнице разводили руками, и пичкали его сильнейшими анальгетиками, но таблетки давали лишь временную передышку на пару часов, а потом тупая, грызущая боль возвращалась, выворачивая суставы наизнанку.

— Спина? — обеспокоенно спросила супруга, выходя из машины.

— Всё нормально, просто затекла в дороге, — натянув привычную маску спокойствия, хотя в глазах на мгновение потемнело, ответил Толя.

Он аккуратно помог выйти Мише из машины. Движения мальчика были медленными, его правая рука висела почти безжизненно. В этот момент в груди отца словно кольнуло, а воздух вокруг них на секунду показался неестественно плотным, точно в сером тумане, который он смутно помнил из своего больничного бреда. Но Толя заставил себя сделать шаг к крыльцу дома.

Они вошли, и пока Катя помогала сыну устроиться в комнате и возилась на кухне, разбирая вещи под привычный шум закипающего чайника, Толя закрылся в ванной комнате. Из глубины своего дорожного несессера он достал небольшую бархатную коробочку, которую всегда возил с собой и к которой Кате строго-настрого запрещено было прикасаться. Внутри нее, тускло поблескивая в свете люминесцентных ламп, лежали длинные, тонкие металлические иглы.

Толя скинул футболку и повернулся к зеркалу.

В тусклом свете ванной его тело выглядело совершенным. В нем не было ни чего лишнего — только сухие, плотные, словно сплетенные из стальных канатов мышцы. Толя был невероятно жилистым. Каждая мышца на его плечах, груди и прессе была резко подчеркнута и прорисована с анатомической точностью, словно у хищника, готового к мгновенному броску. На бледной коже, после месяцев в палате, отчетливо виднелись старые, шрамы, давно затянувшиеся от метины, тонкие белёсые полосы от глубоких рассечений и пара круглых, рваных следов, которые обыватель никогда бы не перепутал с хирургическими шрамами.

Он развернулся к зеркалу грудью, свет выхватил масштабную, искусно выполненную татуировку на правой стороне груди его грудной клетки. Рисунок был выполнен в суровых, темных тонах, но детализация поражала. На ней был изображен Иисус Христос в своем величественном обличии, твердо поставивший ногу на горло поверженному дьяволу. Люцифер лежал у Его ног, вдавленный в пол, и в отчаянии протягивал вверх когтистые руки, безуспешно вымаливал пощаду. Эта картина на теле Толи выглядела не просто как украшение, а как личный манифест или напоминание о какой-то страшной внутренней войне, которую он вел всю свою жизнь. Авария добавила к этому сюжету лишь свежие багровые гематомы, но они не могли скрыть боевой каркас его совершенного тела.

Любой профессиональный рефлексотерапевт пришел бы в ужас, увидь он эту картину. Обычный человек ни за что не смог бы вслепую, по памяти, безошибочно определить сложнейшие меридианы и биологические активные точки на собственном теле и спине. Но Толя не сомневался ни секунды.

Его пальцы двигались с совершенным, пугающим автоматизмом. В этих движениях не было интуиции или любительских знаний из интернета — в них чувствовалась жестокая, вбитая до уровня рефлексов база. Откуда у обычного мужчины, которого близкие считают скромным офисным клерком, взялась эта запредельная физическая форма, навыки экстремальной анестезии и мгновенной блокировки болевого шока? Для любого наблюдателя это осталось бы мрачной тайной. Но наш герой знал цену этим знаниям. Это была часть его тайной жизни, о которой никто из его близких не должен был узнать. Никогда.

Точным, резким движением Толя ввёл первую иглу чуть ниже лопатки. Затем вторую — в область поясничного позвонка. Никакой крови. Сначала по телу разлилась резкая, жгучая волна, но уже через мгновение, острая боль в спине начала стремительно отступать, сменяясь приятным, онемевшим теплом. Навык сработал безупречно.

Он облегчённо выдохнул, глядя на своё суровое отражение в зеркале. Боль ушла. Он аккуратно извлёк иглы, спрятал их обратно в коробочку подальше от глаз жены, и натянул футболку. Выйдя в гостиную, он мысленно понял, что страшная авария обнулила всё его прошлое. Он дал себе твердое слово, стать мирным человеком, любящим мужем и отцом. Прошлое постепенно уходило в мирное русло, но для Толи это затишье было условным. Когда Катя уснет, для него наступит время настоящей работы.

В полночь дом погрузился в глубокую тишину. Толя беззвучно, словно тень, поднялся с кровати. Осторожными движениями вышел из спальни, чтобы не разбудить жену.

Он скользнул в тёмный коридор, держа в руках бархатную коробочку с иглами. Но прежде чем спуститься к сыну, Толя на секунду притормозил у первой двери по левую сторону. Это была комната его младшей дочери — пятилетней Алины. Малышка к счастью не пострадала в той аварии, оставшись дома с бабушкой, и сейчас ее безмятежный сон был для него главным якорем в этой жизни.

Толя приоткрыл дверь и беззвучно вошел. В комнате пахло детским кремом и лавандой, на полу белел плюшевый медведь. Алина спала, раскинув ручки, а её одеяло сползло на бок. Отец подошёл к кроватке, его суровое лицо на миг разгладилось, уступая место бесконечной, щемящей нежности. Он бережно, едва касаясь, поправил одеялко, укрыв её до самых плеч, а затем поцеловал дочку в тёплую щёчку.

— Спи, моя хорошая, — прошептал Толя, и постояв полминуты, покинул комнату.

Стоило ему закрыть за собой дверь, как мягкость полностью исчезла из его взгляда. Лицо снова превратилось в непроницаемую, маску. Предстояла серьёзная работа.

Он двинулся дальше по коридору и без единого скрипа открыл дверь в комнату сына. На кровати лежал Миша. Мальчик шёл на поправку после аварии, но последствия тяжелой травмы и остановки сердца всё ещё давали о себе знать: по утрам он мучился от жестоких мигреней, а его правая рука двигалась неохотно и скованно. Врачи говорили, что на полное восстановление условной неврологии уйдут годы. Но Толя не собирался ждать.

Он подошел к кровати. В тусклом лунном свете Миша не спал — он лежал, уставившись в потолок, баюкая онемевшую правую кисть. Заметив силуэт отца, парень вздрогнул, но не издал ни звука.

— Не спишь? — едва слышно, одними губами спросил Толя, присаживаясь на край матраса.

— Голова раскалывается, — так же тихо, хриплым от усталости голосом ответил Миша. — И руку почти не чувствую. Бесит.

Отец мягко положил ладонь на лоб сына, замеряя напряжение мышц. Он знал, как запустить скрытые резервы организма и форсировать регенерацию там, где бессильна официальная медицина.

В положении сидя на краю матраса Анатолий положил рядом с собой бархатную коробочку, открыл её, щелкнул замок, и в тусклом лунном свете блеснул ровный ряд тончайших, как волосок, стальных игл для акупунктуры.

Напряжение в комнате росло, Миша посмотрел на пенал, но не издал ни звука — он полностью доверял отцу, зная, что тот никогда не причинит ему вреда.

— Сейчас будет немного жечь, потерпи, — одними губами прошептал Толя.

Он аккуратно взял первую длинную иглу. Его пальцы двигались как отлаженный механизм, без единого намека на дрожь. Он мягко нащупал точку на бледном запястье сына — там, где повреждённый после аварии нервный узел неохотно передавал сигналы в кисть.

Первая игла с едва слышным щелчком вошла под кожу. Миша резко вздрогнул, его зрачки на мгновение расширились от внезапного прилива тепла, при этом упрямо сжав зубы.

Следом Толя разместил еще три иглы вдоль предплечья, восстанавливая условные каналы энергии и заставляя кровь быстрее циркулировать по онемевшим мышцам. В то же мгновение онемевшие пальцы мальчика слабо, но заметно шевельнулись, реагируя на импульс.

Спустя мгновение результат был виден на лицо, оставалось решить проблему с жестокими головными болями сына, которые мучили его по утрам и не давали спать по ночам, требовали немедленного вмешательства.

Анатолий вытащил из пенала еще две тонкие стальные иглы. Его движения по-прежнему оставались точными, в них не было и намека на нерешительность.

— А теперь уберем эту мигрень, сынок, — прошептал отец.

Он мягко приложил пальцы к голове сына, нащупывая точки в районе висков и у основания черепа — там, где после сильного удара во время аварии затаилась постоянная, давящая боль. В прошлой жизни его учили, что правильное иглоукалывание в эти зоны способно мгновенно снять внутричерепное напряжение и расширить спазмированные сосуды.

Первая игла вошла в кожу чуть выше правого виска. Миша зажмурился, но не издал ни звука, послушно замерев в положении лежа. Следом Толя разместил вторую иглу, запуская скрытые возможности организма. В то же время тяжелая, удушающая боль и пульсация в голове сына начали медленно отступать, уступая место спасительной прохладе. Миша глубоко вздохнул, его лицо наконец расслабилось, а скованность полностью исчезла.

В комнате снова воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием мальчика. Толя аккуратно, одну за другой, извлек стальные иглы и спрятал их обратно в коробочку. Напряжение покинуло тело сына, но в глазах подростка застыл немой вопрос. Он уставился на отца, удивленно переводя взгляд со своей правой руки, пальцы которой теперь двигались свободно, на его спокойное лицо.

— Папа… — едва слышно прошептал Миша. — Откуда ты… откуда ты всё это умеешь? Врачи в больнице так не делали. Они говорили, что рука будет заживать очень долго.

Анатолий приложил указательный палец к губам, призывая сына к полному молчанию. Его лицо снова приняло выражение холодной, непроницаемой маски, но в голосе прозвучала любящая отцовская теплота:

— Слушай меня очень внимательно, сынок, — произнес Толя, наклонившись к самому уху мальчика. — О том, что произошло здесь сегодня ночью, маме знать не нужно. Завтра утром, когда она увидит, что твоя рука двигается, а голова больше не раскалывается от боли, скажи ей, что это произошло само по себе. Скажи, что просто проснулся и почувствовал себя лучше. Понял меня?

Миша нахмурился, не понимая причин такой секретности, но упрямо кивнул в знак согласия. Между ними и отцом всегда существовало абсолютное доверие.

— Но почему, пап? Она ведь так сильно переживает за нас.

— Так надо, Миша. Маме незачем знать, что я умею делать такие процедуры. Меньше знает — крепче спит, — он мягко потрепал сына по волосам и поднялся с матраса. — Спи давай. Нам обоим завр завтра рано вставать.

Мальчик послушно закрыл глаза, и условная неврология его организма окончательно погрузилась в глубокий, целительный сон.

Анатолий бесшумно, как дикая кошка покинул комнату сына. Он знал, что если его жена узнает хрупкую иллюзию правды о его прошлой работе и о том, кем он был на самом деле, их мирная семейная жизнь рухнет в ту же секунду. А этого он не мог допустить.

Он бесшумно вышел из комнаты сына и пошел по тёмному коридору, освещаемому луной в сторону спальни, где спала Катя. Возле самой двери он резко замер в положении стоя. Напряжение в эту секунду выросло настолько, что у него перехватило дыхание, а по спине пробежал ледяной мороз.

На стене, прямо перед дверью в спальню, в лунном свете висела картина. Это было большое полотно, на котором был изображен библейский сюжет: молодой пастух Давид держал в руке отрубленную голову Голиафа, а рядом на земле лежал огромный поверженный великан. Внизу картины на старинной раме была высечена чёткая надпись: «Ты идёшь ко мне с мечом, щитом и копьём, а я иду во имя Господа Саваофа».

В то же мгновение Толю охватило полное оцепенение. Мозг пронзил дикий, нереальный эффект дежавю. В голове забилась странная мысли, будто он уже видел эту картину раньше — до мельчайшего мазка, до этой грозной надписи, от которой веяло непомерной силой. Он мучительно пытался вспомнить, где и когда мог видеть это полотно, но память упрямо выдавала глухую пустоту. Никаких воспоминаний об аварии, больничном коридоре и странном ангеле в его сознании не всплывало — этот фрагмент прошлого был намертво заблокирован.

Сердце Анатолия сделало тяжелый удар и словно остановилось. Самое страшное было в том, что он эту картину в своём доме никогда не вешал. Ни он, ни Катя не покупали это полотно, и как оно появилось ночью на стене их дома, он не знал. В то же мгновение Толю пробила ледяная дрожь от осознания, что в его жизнь бездушно вмешалось что-то необъяснимое, и невидимые силы уже зашли в его дом без приглашения.

После минутного оцепенения, наш герой пришел в себя и вошел в спальню, лег рядом со своей супругой на кровать, положив коробочку с иглами себе под подушку.

Эффект регенерации

Утреннее солнце вовсю заливало кухню загородного дома через огромные стеклянные квадраты крыши. Катя стояла у плиты, накладывая в тарелки пышные сырники. Рядом на детском стульчике сидела Алина. На ней был забавный розовый передник, и она увлеченно размазывала ложкой овсяную кашу по тарелке, то и дело отправляя ее в рот маленькими порциями. За столом сидел Анатолий. Он медленно пил свою любимую арабику, но взгляд его косился в сторону коридора, где висела загадочная картина. Она не шла у него из головы.

В это время жена всё так же усердно готовила завтрак, но мысли её были заняты утренней находкой. Напряжение росло, и она, повернувшись к мужу, спросила:

— Толя, а как эта огромная картина появилась в коридоре возле нашей спальни? Я ночью проснулась в туалет, смотрю

— висит. Откуда она вообще взялась? Мы же её не покупали.

Анатолий даже не дрогнул, его лицо оставалось непроницаемым, а голос звучал абсолютно ровно, без малейшего намека на нерешительность. Он решил полностью скрыть от неё то, что картина появилась сама по себе.

— Да это я повесил её, Кать, — спокойно ответил Толя, делая глоток кофе. — Купил давно, в мастерской стояла. И заранее перед сном, пока ты была во дворе, дрелью-шуруповертом тихонько просверлил отверстие и вставил саморез. А ночью вышел в туалет, и после него вспомнил про картину и решил повесить. Хотел сделать сюрприз, картина сильная, дух поднимает.

Катя упрямо покачала головой, принимая это логичное объяснение, хотя внутри неё всё равно осталось легкое удивление от такой странной спонтанности мужа. Она повернулась обратно к плите и продолжила готовить завтрак для Миши, стараясь сделать всё как можно быстрее.

В этот момент в кухню вошёл семейный доктор — давний знакомый их фамилии, опытный невролог Олег Петрович. Катя вызвала его накануне, чтобы он провел первый домашний осмотр Миши после выписки.

— Ну что, Екатерина, Анатолий, доброе утро, — Олег Петрович устало улыбнулся, снимая очки и протирая их краем джемпера. — Алиночка, привет, приятного аппетита! Пациент ваш пока спит, будить не стал. Но настраивайтесь на долгую дистанцию. Случай у Миши тяжелый. Травма головы, остановка сердца кровообращения… Неврологический дефицит в правой руке — это закономерность. Понадобятся месяцы, если не годы массажей и реабилитации, чтобы пальцы хотя бы начали сжиматься. Главное сейчас не опускать руки и…

Договорить доктор не успел. Со стороны лестницы послышались легкие, быстрые шаги.

В кухню свободно и бодро вошёл мальчик. На нем была свободная футболка, а в правой руке — той самой, которая еще вчера безжизненно висела вдоль туловища — он уверенно держал свой мобильный телефон, быстро перебирая большим пальцем по экрану.

— Всем привет, — на ходу бросил парень. Он подошел к столу, абсолютно естественно протянул правую руку, подхватил с тарелки сырник и отправил его в рот. — М-м, мам, вкусно! А чай есть?

В кухне повисла звенящая мертвая тишина. Единственным звуком было мерное шуршание закипающего чайника да тихий стук Алинкиной ложки о край тарелки — малышка замерла с полным ртом каши, переводя взгляд со старшего брата на взрослых.

Олег Петрович так и застыл с очками в одной руке. Его челюсть слегка отвисла, а глаза округлились до размеров чайных блюдец. Он перевел долгий ошарашенный взгляд с Мишиной правой руки на медицинскую карту лежащую на столе, словно пытался сопоставить увиденное с законами биологии и анатомиии.

Катя выронила лопатку для блинов. Та с глухим стуком упала на кафельный пол. И женщина громко заплакала от удивления и нахлынувших слез счастья, закрывая лицо руками.

— Миша… — её голос сорвался на шепот. Она сделала шаг к сыну, протягивая к нему дрожащие руки. — Ты… твоя рука… Сынок, покажи руку!

Подросток на секунду замер, поймав на себе тяжелый, предупреждающий взгляд отца. Толя едва заметно, одним движением бровей напомнил сыну об их ночном уговоре.

— А что с ней? — Миша напустил на себя максимально невинный вид. Он поднял правую руку на уровень груди и демонстративно сжал пальцы в крепкий кулак, а затем покрутил кистью в разные стороны. — Ой… Слушайте, а правда. Я проснулся, и голова вообще не болит. И рука как будто оттаяла. Ну, покалывает немного, как будто отлежал, но двигается отлично. Круто, да?