Светоч. Воплощение

Евдокия Краснопеева

Светоч. Воплощение

Я иду своим путём. Мой жизненный ритм – бешеный, энергия просто зашкаливает. Я смотрю вокруг с оптимизмом, замечаю только хорошее. Я неотразима… Всё это – «розовые очки», которые я поклялась никогда не снимать.

Но я – Светоч! – который не ведает преград и не признаёт никаких обещаний.

Глава 1

Мы с бабулей – перекати поле. Не в том смысле, что вольные и свободные – летим, куда ветер подует. Мы – те самые сорняки, которые приживаются на любой почве и из маленькой семечки взращивают пушистый куст, способный покрыться белыми цветами ранней весною…

Я закрыла глаза и представила, как среди поля пробивается росток… укрепляется, обрастает мелкими веточками и нежно-салатовыми листочками… Повезёт – смогу досмотреть «фильму» до момента обретения кустом попутного ветра. Это будет значить, что ночь пройдет безмятежно – без сновидений! Если глаза начнут смыкаться раньше, сценарий ночи претерпит кардинальные изменения.

В лучшем случае, я позвоню соседке снизу – Нине Петровне и попрошу позволения выгулять её пса, брутального добермана с домашним именем Сеня. Сеня очень милый, вопреки устоявшемуся мнению, что доберманы злы и истеричны, обладает уравновешенным характером. Он – прекрасный спутник и компаньон для занятий бегом и гимнастикой на свежем воздухе. Хозяйка выгуливает его три раза в день короткими пятнадцатиминутными вылазками, что явно недостаточно для такой жизненно-активной породы. Пёс испытывает тот самый недостаток в активных передвижениях, который, выявленный в ходе попытки заснуть, если не удалось досмотреть «фильму» до конца – присущ и мне. Против ночного променада он не возражает, как не возражает и его хозяйка. Умаявшись домашними хлопотами, Нина Петровна только ближе к полуночи находит время для себя любимой. Усаживается перед телеком и погружается в пучину латиноамериканских сериалов. Моим предложениям о ночном выгуле, случающихся с периодичностью два-три раза в неделю, она только рада. Считает, что я одурела от сидения за компом и жажду перед сном прогуляться неспешно, а Сеня обеспечивает мне безопасность.

Мы с Сеней её не разочаровываем: я – потому, что свято чту, данное самой себе, обещание в глазах окружающих соответствовать их ожиданиям. А Сеня потому, что просто-на-просто не умеет разговаривать. Не то бы он рассказал, что паркур – это не просто преодоление препятствий с помощью прыжков, а жизненная философия. Нет границ для наших возможностей – есть только препятствия! А любое препятствие можно преодолеть, используя навыки владения собой: своим телом и разумом. Что мы с Сеней и доказываем в наших безобидных на первый взгляд ночных вылазках. А еще Сеня смог бы сказать, что является соавтором нового взгляда на возможности адептов трейсерства проявить себя. Паркур и аджилити в одном флаконе! – с использованием особых возможностей… о которых мы поговорим позже.

Если глаза у меня начинают смыкаться при первых кадрах «фильмы», дело заканчивается немедленным внедрением в ночной клуб: зажигательными танцами и принятием изрядной порции алкоголя.

Бабуля знает наперед все мои выходки, поэтому относится без лишнего ажиотажа – не устраивает лекций по технике безопасности. Иногда обстановка обещает быть напряжённой, и бабуля говорит небрежно: «в «Якоря» не ходи», или «у Матрёши чересчур людно и с гостями». Что поделать? – инстинкт защиты родственной крови превыше всех иных побуждений, даже превыше разума. Говорит, хотя и знает, что на слова эти я «забью». Я чмокну бабулю в щёку и отвечу:

– Скажешь потом – я тебя предупреждала.

– Ульяна, не дерзи! – охнет бабуля, подставляя вторую щёчку для поцелуя.

Она всегда называет меня полным именем, привычное для многих Яна – не для её уст. И бабуля – единственная, кому я позволяю так себя называть! Был еще один человек… но весь вышел!

– Ты следишь за мной, верно? – спрашивал он в минуты гнева.

Его раздражала моя способность «знать наперед». Знал бы он как меня раздражала эта способность!

Я была влюблена и терпела его… нетерпимость. Отношения были обречены изначально: у меня (о, юность, юность!) не хватало мудрости во всём признаться, у него не хватало понимания происходящего… И он вышел в двери, изрядно ими хлопнув,… молодой, красивый… глупый.

Именно после этого «выхода» я пообещала себе стать другим человеком. И с тех пор все мои усилия по жизни сводятся к тому, чтобы с пути этого не свернуть. Просмотр перед сном «фильмы» и правильное толкование длящихся частей картины, и вытекающие из этого толкования поступки —часть моего целеустремленного плана.

– Ульяна, не плыви против течения, – поначалу пыталась вразумить меня бабуля. – Смирись. Хуже будет.

– Куда уж хуже? – удивлялась я. Но, видя бабулино нешуточное смятение, принималась успокаивать. – Хуже уже было. Вспомни – в третьем классе. Когда я подала училке совок с веником, она подумала, что именно я пристроила корзину с мусором над столом. Разоралась и полезла на стул, потянулась и вывалила весь хлам себе на голову. Совок все равно понадобился, хотя пострадал не классный журнал, как предполагалось изначально, а училка.

– Ты была ребёнком и еще не могла отделять важную информацию от второстепенной.

– Зато я сразу поняла главное! Главное – всегда держать язык за зубами, а руки за спиной, куда бы не понуждал тебя тянуться Дьявол.

– Ульяна! – бабуля качала головой. – Нет на нас дьявольской порчи. Возможно, это… метка Ангела-хранителя.

– Поэтому мы с тобой кочуем из города в город? – Я никогда не давала ей развить свою мысль до конца, уверенная, что не может быть даром то, что всегда заканчивается наказанием. – Всегда одно и тоже: год-два – и ты уже «ведьма», а я – «ведьмино отродье».

– Мы долгое время жили в Оренбурге…

– Точно! Как раз после совка и веника, я уже была достаточно сообразительной, поняла – пора самой за руль браться. Больше я на удочку сердоболия не попадалась. А вот ты, бабуля, грешила этим…

Бабуля смеялась и отвечала, что не отзывчивость тому причина, а насущная потребность в деньгах. Тут было не поспорить, заботиться о нас было некому. Бабулина пенсия – курам на смех! – и моё пособие на потерю кормильца – папочки тоже гроши. По факту, пособие не соответствовало полной сложившейся картине детства. Мамочка у меня была, но гипотетически! – по документам. А это в глазах чиновников – главное.

Бабуля подрабатывала гаданием то на картах, то хиромантила… С учетом своего «взгляда наперёд», часто попадала в точку. Неудивительно, что косые взгляды – сперва исподтишка, потом упорные – отравляли жизнь.

– И в Подмосковье мы долго жили. Ты и школу там закончила, и в колледж поступила. А уж что оттуда уехали – вина не моя. – Нападала и бабуля.

Это было правдой. Моя первая – невероятная и незабвенная! – любовь окончилась «выходом». И уехать в столицу было моей идеей. Новые впечатления, многолюдность, многоголосье покорили меня, стало казаться, что именно сюда и стремилась душа. Только первые восторги остыли и понимание, что вероятность увидеть то, чего не хочешь видеть, возросла тысячекратно, было открытием неприятным. Куда денешься? Бойся не бойся… а на кривой не объедешь.

Не объеду – наскоком проскочу! – я шла по пути сопротивления …

А потом я встретила Стаса… Бабуля сразу сказала:

– Ульяна, нельзя! Маманю вспомни…

Маманю я вспоминать не стала не потому, что душой черства… Ушла мамочка к мужчине, который её принял со всеми наследственными чудачествами… До того принял, что все бросили и уехали жить они в тайгу. Поселились среди чащобы, он – за лесника, она – по хозяйству… Сейчас думаю: права была мама! Меня бросила? Так что ж, ей и со своими демонами справиться было нелегко, а тут ещё и меня хранить от напастей…

Наверное, хорошо зажили потому, что вестей мы от них не получали.

Бабуля иногда плакала и говорила:

– Ничего, если бы хреново было – пожалилась бы…

А мне все время хотелось сказать: «Чего наперёд не взглянешь?». Но не говорила – боялась: вдруг, от того и плачет, что уж поглядела?

Бабулиному предупреждению я не вняла, и со Стасом у нас все закрутилось. Я была готова к трудностям. Я была на пути сопротивления, если и не закалённым, то бойцом несомненно. Воевала, врагов не щадила, пленных не брала… сдалась сама. Ритм моей жизни был бешенным, я никогда не расслаблялась. Этим неуёмным напором я Стасу нравилась, но он не понимал моей одержимости. И как обыкновенный человек не мог ей соответствовать. Прозрение пришло ко мне путем простым…

Ночи наши были бурными, на восторги страсти долгими… Однажды после не очень хорошего – трудного дня Стас был не в настроении, я это поняла. И, вернувшись из душа, тихонько прилегла рядом на уголок кровати. И «услышала», как он подумал: «Если продолжу с ней куролесить, помру в расцвете лет… Каждый день, по три раза за ночь… заездит…»

Утром я ушла из его жизни навсегда. И не потому, что оскорбилась его циничным мыслям, а потому, что впервые смогла их «услышать». (Как будто мало мне было «взгляда наперёд»!) Подошла настолько близко – стёрла границы… Разве так можно?

– Говорила же – нельзя… – только и сказала бабуля, открыв мне двери нашей съёмной комнаты.

А я ответила:

– Москва – город большой…

И мы снова переехали… И мой ритм жизни опять зашкаливал: я интересовалась всем – кулинарными курсами, латинскими танцами, восточными единоборствами, собирала пожертвования на приюты домашних животных… И работала курьером (движение, динамика, ритм – налицо!), презрев полученное в колледже образование.

Бабуля терпеливо ждала, когда я угомонюсь и приму себя в подготовленном Создателем воплощении. Я сопротивлялась, проявляя на этом пути чудеса изобретательности.

Глава 2

Но и воплощение моё тоже не дремало. Не имея возможности реализовать свои потребности днем в виду моей постоянной занятости, переключилось на часы ночные. Меня начали преследовать сны…

Сновидения… дарованные мне не по воле собственной, обрушивались на меня информационным потоком, не знающим жалости. То, что копилось во мне днём, сдерживаемое моей железной волей и рьяной двигательной активностью, не оставляющей места созерцательности, ночью стремилось выполнить присущую им функцию.

Вот тогда и зародилась моя «фильма» – попытка договориться со своим воплощением. В некотором роде это удалось – все-таки воплощение было заинтересовано в моем физическом существовании и необходимость ночного сна признавало.

К «фильме», в плане толкования длительности хронометража, пришла методом проб и ошибок. Алогичность в оценке ситуации поначалу сбивала столку. Казалось бы, чем раньше засыпаешь, тем лучше: налицо усталость и желание отрубиться. Ан нет! После этого «отрубиться» и начиналось то, чего я не хотела себе позволять – ни сейчас, ни потом, никогда во веки вечные! Лишь досмотрев «фильму» до конца, я получала разрешение на мгновенный отрубон и сон без сновидений.

Позже я сумела понять и логику: раннее прерывание кадров «фильмы» говорило, что моё воплощение жаждет излить свои знания немедленно… И я отправлялась на прогулку с Сеней, позволяя при этом малую толику «взгляда наперёд» – именно поэтому наш с ним маршрут был выстроен экстремально, но совершенно безопасен в плане выполнения. Зная, что может случиться через минуту, я всегда выбирала верную тактику.

Если в сон начинало клонить при первых кадрах – было не отвертеться! – сны будут непременно. Тогда и наступал черед безумств в гламурном месте…

Бабуля поначалу не обратила внимание на моё внезапное пристрастие к ночным прогулкам и развлечениям. Но, прозрев однажды, ужаснулась:

– Что ты с собой сотворила, Ульяна?

И поволокла меня в какой-то монастырь, к какому-то старцу. Я поехала с неохотой лишь потому, что не хотела расстраивать свою старушку. А в монастыре, раскинувшимся на холме, у подножия которого лежал расписанный золотой осенью лес и блестела сквозь эту киноварь гладь озера, уперлась. Сказала:

– Здесь на травке посижу… и точка.

Благостная звенящая тишина раннего утра, горьковатый привкус уже нападавших листьев… самая прекрасная обстановка для душевного отдохновения. Ну, я и отдохнула… то есть оторвалась по полной программе! Тут тебе – и взгляд наперёд! И послушать не только, что говорят, но и то, о чем недоговаривают… Вот такая вот «фильма»! – в кинотеатре одного зрителя.

Больше того, оказалось, что моему воплощению была свойственна ирония и насмешка. Бабуля предстала передо мной в образе хромой нищенки, тащившейся по мрачным сырым коридорам – с сучковатой клюкою в руке. Она запиналась растоптанными чунями о тушки пробегавших мимо крыс, промокала уголком платка слезящиеся глаза, сморкалась и вытирала пальцы о подол салопа, пропахшего ароматом прогорклого лука…

Я призадумалась на секунду и поняла, что луком одежда напиталась на постоялом дворе, где старушка провела ночь накануне, завалившись в углу сеней безо всякого на то разрешения.

– Нечего изгаляться, – сказала я себе, – метафора и так очевидна: в гости нас не звали и нам не рады.

Тому, что старец предстанет в образе бесформенного, заросшего волосьями по самый пояс мужика, я уже не удивилась. И вообще, перестала обращать внимание на сопутствующий «взгляду» антураж – ведь главное не как, а что! А было то…

– Ирина… пришла, – сказал дед и присел на холодный камень скамейки, жестом приглашая бабулю присоединиться. – Зачем?

– Не знаешь? – спросила и бабуля – безо всякого почтения к отшельнику.

– Знаю… и помню. Сразу говорил тебе: оставь девчонку монашкам. – Он хмыкнул. – Ты тогда помирать собиралась… вот и сделала бы доброе дело.

«А ты сидел рядышком и дожидался, когда я совершу это … доброе дело», – подумала бабуля злобно.

– Даже и молитвы не прочитал тогда, – произнесла она вслух лишь часть своих мыслей, но они друг друга замечательно поняли. – Откуда только набожность твоя выросла?.. – и вдруг бабуля громко захохотала, – Так, то не набожность, а трусость! Ты сбежал, рясою прикрылся! Вот откуда твоё – «оставь девчонку». Думал, тебе придется с ней всю жизнь колупаться?

«А что я мог другое подумать? – поинтересовался старец внутри себя, – Танька в тайге спряталась, ты – старая колода – на смертном одре… Как не крути, малая – моя забота…»

Отшельник тяжело вздохнул:

– Устал от вас… на Татьяну столько сил отдал, а она – вон как… Неужели было с малой заново начинать?.. Да ты и сама справилась, вырастила. Сама взбодрилась – теперь уже не скоро помирать соберёшься.

– Да уж не дождёшься…

– А теперь и ждать нет резону, – насмешливо ответил. – Прав ведь? Иначе ты не пришла бы.

– Да. Теперь Светоч – не твой.

– Зачем пришла, раз знаешь?

– Боюсь, Николенька… Она – не Татьяна, она – другая… И я… не вижу, что с ней происходит!

– Не видишь?

– Нет. Будто щёлка в дверях приоткрыта, из неё – свет… приблизишься, а они ходуном ходят… мнится, и щёлка закроется. «Наперёд» – знаю, дальше – ветер. Да что ветер! Боюсь – ураган…

– Так, оставь девчонку монашкам! Не поздно ещё.

Я скривилась на своей солнечной полянке, что старец – наших корней стало очевидным – наградил Создатель родственничками… Не «в глушь, в Саратов, к тетке!», а сразу – к монашкам!

– А может быть, сразу «под монастырь»? Чего мелочиться? – вопросила я сердито стайку сизых голубей, прикормленных местным населением.

И мне ответили. Не голуби, конечно…

– Ты живешь с ней бок о бок всю жизнь и всё ещё не понимаешь, что с ней происходит?

– Ты виноват! – прокричала бабуля. – Был бы рядом – не допустил.

– Вали на меня… – не уступил отшельник, – как ослушаться совета – знаешь! Как воспитывать не ведаешь!

– Это ты стоишь на страже – не я! – бабуля тяжело поднялась со скамейки. – Ты – Творец, хоть и прячешься от мира в келье.

– Признаешь, значит… Хорошо. – Он поднялся, и я, наконец, осязала его фигуру – высокую, мощную… – Поэтому совет мой должна принять… Отдай девицу монашкам!

Бабуля цыкнула губами и направилась к выходу.

– Что решила? – понеслось ей во след.

– Родная кровь – не водица. – Откликнулась бабуля. – Справлялись прежде, справимся и теперь.

Я встретила бабулю с безмятежным видом, спросила только:

– Зря приехали?

– Ничего в этом мире не проходит зря, – хмуро ответила она.

И жизнь покатила дальше… Да интересная такая! С сюрпризами и неожиданными открытиями.

Глава 3

В один из будних дней тёплых умилительной красотой продолжающейся осени и пышущих остатками летнего жаркого солнца, я птичкой летела по дорожкам парка на урок айкидо. Сейчас на полянке, окруженной частоколом из поросли акации и барбариса, мы – адепты, желающие привнести в мир чувство равновесия и гармонии, своими плавными движениями, скрывающими сгустки энергии, сделаем мир лучше…

От позитивных мыслей и бодрого аллюра меня отвлек плач ребёнка и истеричные выкрики женщины: «Ну что ты орёшь?» Привыкшая к таким сценам, которые то и дело случаются на улицах и парковых тропинках нашего города, я хода не сбавила, но взгляд бросила… Коляска для двойни! Один сидит тихо, нахохлившись, другой выгибается и истерит… Обоим… – года полтора от силы! Интересно, мамаша уверена, что «клоп» сумеет ей ответить? Вопли ребенка усилились и дамочка, не сдержавшись, смазала пацанёнка по мордашке раскрытой ладонью… Мальчик зашёлся от плача и задергался, на ремне безопасности. Не красиво! Детишки – это радость! – только так нужно воспринимать их в любой ситуации. Не можешь – лучше не рожать.

– Замолчи сей час же! – завопила и мамаша, готовая тоже затрястись.

Я затормозила. И не я одна – многие гуляющие этим погожим деньком находились на грани вмешательства в чисто семейную разборку. Но сомневались! И только я, уже остановившись на «полном скаку», моментально осознала, что вмешаться просто необходимо…

Подлетела к живой инсталляции, схватила «клопа» под мышки и дёрнула кверху. Дамочка, уже повела ладонью, чтобы наградить дитятко новой оплеухой, но завидев такой оборот дела, передумала, сразу переключив истерику на меня:

– Чо делаешь?! Положь на место!!

– Кольцо с пальца сними прежде, чем ребенка бить, – сказала я сквозь зубы.

Картина, как камешек, украшающий перстень, врезается в глаз пацана, и глазница наполняется кровью все еще застилала мне взор. Мальчишка в моих руках икнул, подавившись воплем, но тут же добавил децибел, задёргав ножками так, что ботиночки с них полетели в стороны. Меня осенило…

– Положь на место! – завопила еще громче мамаша.

Я толкнула её корпусом в сторону, чтобы не мешалась и принялась стягивать с пацана штанишки.

– Люди, помогите! – заорала дама. – Полиция! Ребёнка украли! – и толкнула меня в ответ.

Мы с «клопом» уже избавились от стильных джинсиков и пытались избавиться от памперса – не могли дать отпор внешним раздражителям! Поэтому я плюхнулась на колени, перецепила пацана и, отбросив, наконец памперс, освободила его попёнку. Он обрадованно пукнул и выстрелил своим содержимым, как струю из брандспойта пустил.

– У ребёнка газы и расстройство стула, – констатировала хладнокровно проходящая мимо старушка.

Да уж, брызги от его «стула» осели и на моих кистях, но больше всего досталось брюками мужика, неосмотрительно подошедшему совсем близко.

– Эт… чо такое-то? – спросил он растеряно у меня над головой.

Я посмотрела в верх и едва не засмеялась. Оказывается, призыв «полиция» был направленным вызовом, а не абстрактным междометием.

– Бяда, парень… – пробормотала я враз переставшему орать пацанёнку, – мы с тобой мента обосрали…

– Ой, – ласково залебезила мамаша, выдергивая из моих объятий своё чадо, – такой бестолковый мальчишка, никогда не ходит в памперсы…

Она сунула «клопа» в прогулочную коляску, подхватила его одежду и припустила по аллее так, будто приняла участие в Рождественском забеге семейных пар.

– Зато второй кучу навалил за обоих сразу, – пробормотала я во след дамочке, восхитившись в душе «клопом», который никогда не «ходит» себе в штанишки.

А мент над моей головой распалился не на шутку.

– Пройдемте, гражданка, – сказал он бешено, потянув меня с газона к верху.

Я не сопротивлялась, и поинтересовалась сдержанно:

– В чем моя вина?

– Парковый газон – не туалет, – ответил страж порядка, подрагивающим от злости голосом.

– Собачкам гадить можно, а ребенку нельзя?

– Собачки не гадят на людей.

Я посмотрела на свои кисти, обпачканные детским экскрементами… в этом мент прав. Согласилась – ведь есть же у них в отделении точка водопроводного подключения? – кивнула:

– Пошли.

Мы и пошли, но, судя по выбранному маршруту, неизвестно куда.

– Куда идем-то? – индифферентно поинтересовалась я, держа свои кисти несколько в отдалении от других частей тела.

– К патрульной машине, – буркнул полицейский, – ребята за шаурмой поехали.

– А ты чего же?

– Пописать в парковый туалет выскочил – припёрло.

Я остановилась и сдавленно «хрюкнула».

– То есть ты вышел и сказал ребятам, что в туалет зайдешь? – уточнила на всякий случай.

– Ну да…

Я оглядела его брюки и изнеможённо промямлила:

– Ну, мент… всё, мент… – хохот полился из меня.

До него тоже дошло, но, в отличии от меня, веселья не прибавило – он разразился матом, да таким заковыристым, что смех мой замолк от изумления. Схватив за локоть, коп потянул меня в павильончик с претенциозным названием «Бутик». У входа достал наручники, я охотно протянула ему свои обкаканные «клопом» руки. Он гадливо сморщился и замешкался, не зная, как поступить.

– Может, я пойду… – слабо предложила я.

– Хрен тебе! – снова взъярился мой конвоир.

– А! Ладно, купи бутылку воды и полей мне на руки, – сделала я еще одно предложение.

– А ананасы в шампанском не хочешь?

– С шампанским лучше клубнику…

Впрочем, бутылку воды он купил, и руки я худо-бедно ополоснула. Поднесла к носу, принюхалась – кожа хранила аромат детской неожиданности, как эксклюзивный парфюм – бережно!

– Чем этого «клопа» кормили?.. – удивилась я, – … дерьмом пасёт! А говорят, что дети вкусно пахнут…

– Что не ешь, на выходе – все равно, дерьмо! – отозвался мент. – Заходи! – втащил меня в ларёк.

Хозяйка принесла ему джинсы – на выбор! Бормотала:

– Что за оказия с вами приключилась, Антон Макарович?

До Макаровича мент не дотягивал, а вот Тоша ему было к лицу. Я снова сдавленно фыркнула.

– Девушка ваша? – вновь спросила продавщица.

– Задержанная…

– Это она вас?.. – растерялась женщина.

– Собачку на меня натравила…

– Ага-ага, – охотно подтвердила я, – редкая порода: помесь французского бульдога с американским скунсом.

– Черненькая такая? Глаза круглые, а хвост, как у павлина, – восхитилась продавщица. – У соседки есть такая – все время дверь подъездную мочой расстреливает – ни разу не промахнулась! – Она закрутила головой, – А где собачка-то?

– Убежала. Макарыч её напугал. Вот, иду заявление писать, чтоб начинали искать. Собачка недешевая – тысячу баксов за щеночка отдала.

– Ага, – подал голос из-за стоек с одеждой мент. Одна голова торчала и поглядывала на меня «зеркалами души» недобро, – счас и напишем, и подпишем, и печать поставим.

Вышел из закуточка – джинсы вкупе с форменной курткой! – смотрелось нелепо…

– Серова, деньги за штаны завтра принесу… нету с собой.

– Врёт, – сказала я тихо.

Видно, и продавщица была в курсе повадок здешних ментов – возразила решительно:

– Антон Макарович, хотя бы половину. Мне вечером кассу сдавать, Ариф приедет.

Тоша нестеснительно засмеялся и, скомкав, сунул ей денежные знаки в ладонь.

– На, не плакай! Еще того не случалось, чтобы у Антоши Скворцова денег на кармане не было.

Продавщица угодливо засияла улыбочкой и поддакнула:

– Верно-верно…

Видно, всю сумму отдал… На улице я снова сделала попытку поговорить с ментом.

– Ну что ты мне предъявишь? Ни заявления у тебя нет, ни свидетелей, ни показаний.

– Ой! – нагло сказал парень. – Не вопрос! За две минуты организую и первое, и второе, и третье. Вон, та же Серова – первая, заяву напишет. Веришь?

Я верила. А мент позвонил своим сослуживцам, что шаурмой харчились где-то здесь, неподалеку. Сказал:

– В отделение иду. Гражданку задержал, нарушительницу общественного порядка… В парке на газоне гадила… Вот-вот, эксгибиционистка хренова.

Правда, у порога приземистого здания, с окнами, забранными решетками, сказал уже более спокойно (видно, остаток пути, проделанный в молчании, повлиял на него благотворно):

– Не боись, посидишь в обезьяннике с часик, пока бумажки оформлю. Штраф выпишу административный… и вали на все четыре стороны.