Привкус горечи

– Мам?

Она вздрогнула. Джош стоял у двери, теряя нос.

– Мам, ты меня не слышишь?

– Всё в порядке, – быстро ответила она. – Просто задумалась.

– У тебя лицо как у… как у рыбы. Такое вытянутое было.

Она уставилась на него.

– Что?

– Ну… как в мультике. Когда у них глаза большие, и рот как банан.

Мэри вытерла руки, закрыла духовку.

– Иди поиграй.

– А котлеты?

– Позже.

Весь оставшийся день она не могла проходить мимо зеркал спокойно.

В ванной она мыла руки, не глядя в отражение. В спальне – не стала пользоваться косметикой. В коридоре – избегала взгляда на зеркало в раме, висящее у лестницы.

Каждый раз ей казалось, что её там кто-то ждёт. Не она – другая. Та, что улыбается.

Та, что знает что-то, чего не знает Мэри.

Вечером, когда Том вернулся, она попыталась рассказать.

– Мне сегодня… показалось. В духовке.

Он смотрел на неё без эмоций.

– Что?

– Что-то не так с отражением. Оно… двигается само по себе.

Он молчал.

– Ты не думаешь, что… – она замялась. – Что с нами что-то происходит?

Том отвёл взгляд.

– Усталость. Давление. Всё объяснимо.

– Но…

– Просто не думай об этом, Мэри.

Она больше не сказала ни слова.

Но в ту ночь, засыпая, она поставила стул перед зеркалом в спальне. Спинкой к стеклу. Чтобы не видеть, если вдруг кто-то решит снова улыбнуться.

В колледже пахло кофе, бумагой и духами. Эмили почти наслаждалась этим запахом – он был настоящим, обволакивающим, живым. Это был запах внешнего мира. Не дома.

Дом пах по-другому. Там стоял застойный запах – будто в нём долго не открывали окна. Но дело было даже не в воздухе, а в чём-то менее осязаемом. В ощущении, что всё внутри стоит на месте.

Как вода в болоте.

Утро началось странно. Эмили не сразу поняла, в чём дело. Сначала – просто ощущение: что-то не так. Только потом, спустившись на кухню, заметила.

Мать стояла у плиты, что-то мешая в кастрюле. Но при этом… она не смотрела в стекло микроволновки, как обычно. И не в отражение на кафеле. Ни на что отражающее. Как будто её взгляд скользил по комнате, избегая точек, где можно было бы увидеть себя.

Она даже развернула зеркальце от косметики в другую сторону, что раньше никогда не делала.

Мелочь. Но цепляющая.

– Мам?

– М?

– Ты хорошо спала?

– Вполне. А ты?

– Нормально. Просто ты… – Эмили запнулась. – Ты в той же кофте, что вчера.

Мэри замерла на долю секунды.

– Нет.

– Да.

– Может, похожая.

– Мам, это кофточка с пятном от варенья. Ты вчера его капнула на воротник.

Мэри провела рукой по ткани, взглянула на пальцы. Потом повернулась к дочери и… улыбнулась.

Эта улыбка была пустой. Как будто она вспомнила, что нужно улыбаться, но забыла, зачем.

– Просто не заметила. С кем не бывает.

– Ты же всегда замечаешь.

– Бывает.

По дороге в колледж Эмили думала о матери. Вспоминала, как та раньше красила ресницы даже по утрам в воскресенье, чтобы не выглядеть «замученной». Как следила за ногтями, складывала вещи по цвету.

А теперь – немытая голова, вчерашняя кофта, и взгляд, полный отсутствия.

Это не просто усталость. Это как будто внутреннее выключение. Как будто в теле Мэри кто-то другой, более равнодушный, чужой, обитает теперь.

На лекции по социологии Эмили не могла сосредоточиться. Все вокруг казались шумными, живыми, нормальными. Улыбки, чавканье, смех. Обыденность.

И в этом фоновом шуме она почувствовала резкую отстранённость. Как будто она – гость из другого мира, временно зашедшая в жизнь обычных людей.

Она достала телефон и машинально открыла галерею. Нашла фото с мамой – старое, на Рождество. Та в зелёном платье, с улыбкой до ушей, блестящей помадой. В руках – кекс.

И это лицо не совпадало с тем, что она видела утром. Не просто старше. А как будто… менее живое.

После занятий она решила не сразу ехать домой. Побродила по магазинам, выпила кофе. Купила брату новую головоломку. В глубине души ей не хотелось возвращаться.

Дома было… не то.

Не уют. Не тепло. Не “мамина кухня” и “папин ворчливый голос”.

А – пауза. Как будто дом держал дыхание. И ждал чего-то. Или кого-то.

Когда она всё же пришла – дома было тихо.

Слишком. Мама лежала на диване. В той же самой кофте. Смотрела в потолок. Телевизор был включён, но без звука. Картинка мельтешила – рекламные ролики, мыльные оперы, новости. Мэри их не смотрела. Просто… смотрела сквозь.

– Мам?

– Да?

– Ты целый день в этой кофте?

– А что?

– Просто. Ты её даже не снимала?

– А смысл?

Эмили кивнула. Положила коробку с игрушкой для Джоша на пол.

– Всё в порядке?

– Всё отлично.

– Ты сегодня в зеркало смотрелась?

Пауза. Мэри медленно повернула голову. В глазах – усталость и что-то ещё. Что-то, чего Эмили не могла прочитать.

– А зачем?

– Ну, просто…

– Мне не хочется. Мне кажется, зеркала врут.

Эмили замерла.

– Что?

– То, что мы там видим… – Мэри подняла руку, чуть помахала ею в воздухе. – Это не всегда мы.

– Мам…

– Иногда это что-то другое. Оно… улыбается, когда ты не хочешь.

И снова – та пустая, мёртвая улыбка.

Эмили больше ничего не сказала. Просто вышла из комнаты. И долго сидела в своей, прижав подушку к груди. Впервые за всю жизнь она заперла дверь на замок.

Глава 4. Сбои

Том сидел за столом, держа чашку с остывшим кофе. Руки дрожали. Но не от холода – от непонимания.

Он пытался вспомнить сегодняшний день.

Проснулся ли он? Да. Наверное. Мэри спала рядом. Или это было вчера? Потом он… собирался съездить в город. Или остался дома? В памяти всплывали обрывки – будто чужие. Мелькали улицы, машины, светофоры. Но если напрячься, он не мог назвать ни одной конкретной улицы.

А может, он весь день провёл на диване, глядя в телевизор?

– Том, ты ел? – Мэри стояла в дверях, держа тарелку.

Он посмотрел на неё, словно видя впервые.

– Ел… – пробормотал он. – Кажется.

– Ты ничего не ел. Тарелки чистые.

– Но я же…

Он замолчал. Потому что во рту до сих пор был вкус супа. Он точно помнил, как ел его. Помнил, как держал ложку, как обжёг язык. Помнил даже, как Мэри поставила перед ним миску.

Но Мэри только что сказала, что не ставила.

А на столе действительно не было ничего.

– Пап, ты где был? – спросил Джош, вбегая на кухню. – Я слышал, как машина уезжала!

– Когда?

– Днём. Ты уехал!

– Нет, я был дома, – сказал Том. – Я не трогал машину.

– Но я слышал! Ты уехал и вернулся.

Эмили, стоявшая у раковины, нахмурилась.

– Я тоже слышала. Двигатель. Дверь хлопнула. Потом тишина.

– Я… – Том провёл рукой по лицу. – Я… был дома.

Но внутри шевельнулось что-то. Он помнил, как сидел за рулём. Как ехал по трассе, мимо поля. Как видел на обочине фигуру в тёмной куртке, стоящую неподвижно. И как потом повернул на поворот, который… не существует в их городе.

Он резко поднялся.

– Я сейчас, – бросил он и вышел.

Гараж встретил его тишиной. Машина стояла на месте. Пыль на капоте была снята, как будто её недавно протирали. А на колесах – свежая грязь. Влажная.

Он открыл дверь. Салон пах бензином. И чем-то ещё. Сладким. Тяжёлым. Не своим.

На пассажирском сиденье лежала салфетка. В смятом бумажном комке виднелось что-то похожее на… волосы. Длинные. Тёмные. Женские.

Том замер.

Он не возил никого. Не сегодня. Не вчера. Никогда.

– Чёрт, – прошептал он.

Закрыл дверь. Огляделся. В гараже было душно. Слишком душно. Как будто воздух оттуда не выходил.

Вернувшись в дом, он увидел Мэри. Та сидела на стуле, глядя в одну точку.

– Ты… – он сглотнул. – Я ездил сегодня в город?

Мэри медленно повернула голову.

– Ты был дома.

– Точно?

– Я тебя видела. Ты спал в кресле.

– Но машина…

– Ты был дома, – повторила она. Голос стал жёстким. Почти угрожающим.

Он открыл рот, но закрыл.

Что-то в её взгляде остановило любые вопросы.

Вечером он снова попытался вспомнить день. Лёжа в постели, глядя в потолок.

Были ли улицы? Был ли звук мотора? Была ли фигура на обочине?

Чем больше он старался, тем больше воспоминания размывались, как чернила в воде.

Оставалась только пустота.

И ощущение, что кто-то другой подсовывает ему новые картинки, которых не было.

– Том? – Мэри тронула его за плечо. – Ты не спишь?

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю… что сегодня было. Я не знаю, где я был.

Она медленно улыбнулась.

– Никто не знает.

– Что?

– Иногда лучше не помнить.

Она погладила его по голове и легла обратно. Её рука на секунду показалась ему слишком холодной.

Том закрыл глаза.

Но в темноте перед ними снова вспыхнула дорога. Тёмная фигура на обочине. И голос. Еле слышный:

“Ты был здесь. Ты ещё вернёшься.”

Дом спал.

По крайней мере, так думала Эмили, когда ложилась.

Том уже давно отрубился на диване. Джош ворочался в своей комнате, иногда вскрикивал во сне. Эмили, укутавшись одеялом, листала телефон, пытаясь не думать о странном дне.

Но звук разбудил её.

Он был тихий, почти неразличимый, как шорох бумаги. Сначала казалось – сквозняк. Но сквозняков не было. Все окна закрыты.

Эмили замерла. Прислушалась.

Это был шёпот.

Глухой. Прерывистый. Как будто кто-то говорил очень близко к чему-то мягкому – может, к стене, может, к ткани. И он шёл… откуда-то из глубины дома.

Она выскользнула в коридор. Осторожно, босиком, чтобы половицы не скрипели. Шёпот становился чуть громче.

И в нём были… паузы, как будто кто-то отвечал.

– …да… я понимаю…

Пауза.

– …нет… не надо так…

Пауза.

– …я же сказала, что не хочу…

Голос принадлежал Мэри. Без сомнений. Но интонация была… не её. Слишком мягкая, почти хлюпающая. И слишком покорная, как будто она не разговаривала, а выслушивала приказ.

Шёпот доносился из гостиной.

Эмили на цыпочках подошла к двери и заглянула.

Мэри стояла посреди комнаты. Одна. Света не было. Лишь луна из окна освещала её силуэт.

Она стояла спиной. Слегка наклонив голову набок, как будто кто-то невидимый стоял рядом с её лицом. Губы шевелились. Её руки были опущены, пальцы странно расслаблены, как у куклы.

– …да, я могу… могу, если хочешь…

Пауза.

– …но они ведь ничего не сделали… они дети…

Пауза. Длиннее.

– …хорошо… да… хорошо…

Эмили почувствовала, как по спине пополз холод.

Мэри вдруг подняла руки. Очень медленно. Словно что-то держала. И разжала пальцы. Как будто отпустила невидимую верёвку.

А потом – рассмеялась. Тихо. Хрипло. Так, как Эмили никогда её не слышала. Смех не был человеческим. Он звучал как скрип несмазанной двери.

После смеха она снова зашептала.

– …но они же увидят кровь… её трудно будет отмыть…

Пауза.

– …хорошо… я попробую…

Эмили сжала дверной косяк, не в силах двинуться.

И вдруг Мэри резко повернулась лицом к пустому креслу.

– Не смей! – выкрикнула она, но голос прозвучал глухо, будто заглушенный водой. – Не трогай его… не сейчас…

Потом снова пауза.

А потом она… начала гладить кресло. Пустое кресло. Долгими движениями, как будто там сидел кто-то невидимый.

Её рука задержалась на подлокотнике. Пальцы оставили тёмный след.

Эмили вгляделась и заметила: на пальцах Мэри что-то было. Что-то тёмное и липкое. В свете луны казалось – чёрное.

– Мам? – голос Эмили сорвался.

Мэри замерла.

Шёпот оборвался.

Голова повернулась слишком медленно. И когда её лицо оказалось в лунном свете, Эмили увидела, что губы всё ещё шевелятся. Словно они продолжали разговор. Но звука больше не было.

– Мам… с кем ты…

– Я пела, – спокойно сказала Мэри. – Колыбельную.

Голос был ровный. Слишком ровный.

– Но…

– Колыбельную, Эмили. Иди спать.

Эмили не двинулась.

Мэри улыбнулась. Та самая улыбка – пустая, чужая. И шёпотом добавила:

– Он же тоже хочет спать.

Эмили отступила.

А за её спиной в темноте кто-то вздохнул. Точно за её плечом.

Она обернулась – никого.

Когда она снова посмотрела на гостиную, Мэри уже сидела в кресле. Руки лежали на коленях. Глаза закрыты. Как будто её там и не было всё это время.

Этой ночью Эмили долго не могла уснуть.

Всё время перед глазами стояла картина из гостиной: мать, стоящая в лунном свете, гладящая пустое кресло и шепчущая кому-то. И её фраза, сказанная чужим голосом: «Он тоже хочет спать.»

Эмили пыталась убедить себя, что это было… чем угодно. Сном. Галлюцинацией. Глупостью.

Но в груди оставалось липкое ощущение, что она видела правду.

Ближе к полуночи, когда дом уже давно затих, она услышала звук.

Не сразу поняла – это не шаги. Это снова… шёпот. Но в этот раз он шёл не из гостиной, а из спальни родителей.

Он был тихий. Слов почти не разобрать.

– …слишком рано… – голос отца, еле слышный, сиплый.

– …но он ждёт… – голос матери, мягкий, как мокрая ткань.

– …дети… не должны…

– …они всё равно узнают…

Пауза.

– …мы не можем это остановить…

– …мы должны… они же наши…