Ожившие легенды

Он хотел возразить, но я развернулась и зашагала прочь, а он не стал меня преследовать, за что я была ему благодарна, потому что если бы он продолжил настаивать, я бы сломалась окончательно, и он увидел бы то, что я так старательно прятала ото всех — свою слабость, свою боль, свою пустоту.

Я шла пешком до самого дома, ночь была холодной, а ветер пронизывал платье насквозь. Меня трясло, но я не чувствовала холода, потому что внутри меня горело что-то, что не имело имени и не поддавалось контролю, и я думала о Коуле, о том, как он смотрел на меня, о том, как он уничтожил проектор, и я не понимала, что это было — жалость, желание унизить меня ещё больше или что-то, о чём я боялась даже думать.

Когда я подошла к дому, я увидела, что на крыльце кто-то сидит.

Сначала мне показалось, что это отец, и я хотела пробежать мимо, чтобы он не заметил моих слёз и моего состояния, но потом я разглядела фигуру в темноте, и моё сердце пропустило удар, потому что это был чертов Коул Берн.

Он сидел на ступеньках, подтянув колени к груди, и его лицо было скрыто тенью, но я знала, что это он, потому что я могла бы узнать его силуэт среди тысячи других, и я остановилась, чувствуя, как внутри поднимается смесь гнева и растерянности, которую я не могла контролировать.

— Ты заблудился? — спросила я, и мой голос был резче, чем я планировала, потому что я не хотела, чтобы он видел меня такой — растрёпанной, заплаканной и сломленной, но он уже видел, и он сидел здесь, на моём крыльце, как призрак, преследующий меня даже в тот момент, когда я мечтала исчезнуть.

Коул поднял голову, его глаза блеснули в темноте, и я увидела в них не то сожаление, не то насмешку. Я не могла разгадать этого парня, как бы не старалась.

— Я пришёл убедиться, что ты добралась до дома, — хрипло ответил Коул.

Это было так не похоже на него, что я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, и я хотела, чтобы он ушёл, чтобы он оставил меня в покое, но в то же время я хотела, чтобы он остался. Я прогнала непрошенные мысли.

— Я в порядке, — соврала я, и мой голос дрогнул, выдавая меня, — ты можешь убираться отсюда. Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужно, чтобы ты делал вид, что тебе не всё равно.

— Как скажешь, — ответил он, и его голос стал чуть твёрже, он поднялся с крыльца и теперь стоял передо мной, огромный и грозный, а я чувствовала его запах — коры после дождя и озона, — но я не пытаюсь казаться тем, кем не являюсь. Ты уже должна была это понять.

— Тогда зачем ты это сделал? — спросила я, и слёзы снова подступили к глазам. Я не могла их сдержать, потому что он стоял так близко, а я была так уязвима, и я ненавидела его за то, что он видел меня в этом состоянии. — Как ты уничтожил проектор? Зачем ты вмешался? Ты ненавидишь меня, ты всегда давал мне это понять. Так зачем тебе это?

Он замолчал, и в темноте я видела, как его челюсти сжимаются, как он борется с чем-то внутри себя, и на секунду мне показалось, что он скажет что-то важное, что-то, что изменит всё между нами, но вместо этого он просто сказал:

— А ты не помнишь?

Эти слова упали в тишину, как камень в воду, разрывая поверхность на тысячи мелких кругов, и я замерла, чувствуя, как мир снова ускользает из-под ног, потому что я не понимала, что он имеет в виду, но что-то в его голосе говорило мне, что это важно.

— Что я должна помнить? — спросила я, и мой голос был тихим, почти шёпотом, потому что я боялась ответа, который мог изменить всё.

Коул сделал шаг, я почувствовала его дыхание на своей коже, и его глаза горели тем странным золотым светом, который я видела в ту ночь в парке, на вечеринке, и который теперь преследовал меня даже в моих снах.

— Ты и правда не помнишь, — горько усмехнулся он.

— Не помню, — согласилась я, и чувствовала, как слёзы текут по щекам, но на этот раз это были слёзы не стыда, а растерянности, потому что я хотела понять, я хотела знать, что связывает нас, и в то же время я боялась так, как не боялась ничего в своей жизни.

Коул смотрел на меня долгую, мучительную секунду, и в его взгляде было столько всего — и гнев, и боль, и что-то похожее на отчаяние, — а потом он шагнул назад, и тень снова скрыла его лицо, а его голос, когда он заговорил, был холодным и далёким, как голос с того берега.

— Тогда не важно, — сказал он. — Иди домой, Корал. Спи. Завтра всё будет по-другому.

Он развернулся и пошёл в темноту, оставляя меня одну на крыльце в полном замешательстве. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня закипает странное, болезненное тепло, которое не имело названия, и как слова «ты не помнишь» кружатся в моей голове снова и снова, оставляя после себя только пустоту и вопросы, на которые у меня не было ответов.

Глава 7

К сегодняшнему семинару мистера Кассиана я была готова. А вот к тому, что неделю буду находиться в плохом настроении после осеннего бала — нет.

Я прокручивала в голове события того вечера снова и снова, как заезженный трек, который случайно стал хитом чартов. И каждый гребаный раз, когда я вспоминала о своём "дебюте", который обещала мне Терри, игла воспоминаний жалила меня в одно и то же место: унизительные фотографии, смех, который эхом разносился по всему залу, вспышки, искры, едкий дым, запах горелого пластика... Я даже не сомневаюсь, что Коул Берн причастен к поломке проектора, чувствовала это каждой клеточкой своего тела, как и ту связь, которая возникла между нами с момента поцелуя на вечеринке. Но меня интересует совсем другое — зачем он это сделал? И к чему был его приход ко мне домой? Как бы я не старалась понять этого парня, ничего не выходило.

Неделя прошла словно в тумане. Меня не волновали ни перешептывания в коридорах, стоило мне там появиться, ни громкие смешки в столовой. Дни просто сливались в один серый поток, а ночи добивали меня беспокойными снами, где я бесконечно стою на крыльце проклятого семейного особняка и пытаюсь вспомнить. Но кого или что — я не могу понять. Но я очень хотела, так отчаянно, что это желание было единственным, что заставляло меня вставать с кровати и ходить в школу вместо того, чтобы спрятаться под одеялом и рыдать от досады.

Так как папа наотрез отказывается говорить о тех временах, когда мы жили здесь после моего рождения, то у меня созрел план, который не вызовет подозрений. Нет, точно не должен вызвать.

— Сегодня я хочу рассказать вам не просто о живой и мёртвой Земле, — голос мистера Кассиана вернул меня в реальность, — а о том, как Земля была рождена. О том, что сохраняет в ней жизнь даже тогда, когда всё кажется потерянным. Для этого мы с вами обратимся к самым древним мифам, которые родились в Греции, на берегах Эгейского моря ещё до того, как появился Иисус Христос, а в Египте построили великие храмы эпохи Клеопатры, — по аудитории пробежал шёпот, а мистер Кассиан довольно кивнул.

Затем преподаватель подошёл к доске и белым мелом нарисовал почти идеальный круг, внутри которого он разместил фигуру женщины с раскинутыми в стороны руками.

— В самом начале был Хаос, — продолжил мистер Кассиан глубоким голосом, словно пытался погрузить нас в транс, — бездна, где ни свет, ни тьма не имели названия, где ни время, ни пространство не держали форму. Одной из первых, кто обрёл форму и сознание, была Гея — богиня Земли. Не той земли, по которой мы ходим сегодня, а чего-то большего — живого существа, которое способно любить, ненавидеть, рождать и уничтожать. Гея породила Урана — Небо. От их союза произошли титаны, циклопы и сторукие — первые существа, которые населяли мир. Но Уран боялся своих детей, потому прятал их в недрах Геи, что причиняло богине невыносимую боль.

Я слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как эта древняя легенда отзывается в моей груди чем-то знакомым, почти родным, будто я слышала её раньше, но настолько давно, словно в прошлой жизни, когда мир был совсем иным.

— Гея создала серп, — продолжил мистер Кассиан, — и отдала его своему сыну — Кроносу, чтобы он оскопил Урана и освободил своих братьев. Кронос сделал это, и из капель крови Урана, упавших на Землю, родились эринии, гиганты и нимфы. А из отсечённой плоти Урана, которую Кронос выбросил в море, родилась Афродита. Так земля и вода смешались в акте творения, которое длилось вечность, однако это всё стало началом великой войны между титанами и богами.

— Но при чём здесь живая и мёртвая Земля? — спросил темнокожий парень с предпоследнего ряда, Маркус, кажется, таким голосом, словно он боялся прервать магию, которую творил мистер Кассиан в этой аудитории только своим лишь голосом.

— Хороший вопрос, — ответил профессор и его глаза блеснули, — после войны богов и титанов Земля была разорвана. Гея, которая была единым телом когда-то, оказалась расколота на две части: одну, что помнила своё происхождение и была плодородной, и вторую, что была выжжена молниями Зевса и иссушена гневом Кроноса. Так и появилась мёртвая земля — не проклятая, но забытая, лишённая жизни, потому что её покинула душа.

Неожиданно для самой себя я подняла руку, мистер Кассиан кивнул мне с лёгкой улыбкой, довольный тем, что его слова находят отклик у студентов.

— Профессор Кассиан, — отчего-то мой голос стал неожиданно тихим, — получается, что мёртвая земля — это последствие войны? Или это наказание для людей и богов за то, что осквернили землю своей яростью? Или всё же она не злая, а просто, — я приложила палец к подбородку, подбирая слова, — пустая?

Преподаватель с интересом посмотрел на меня, но не спешил отвечать. Затянувшаяся пауза стала несколько драматичной, что мне стало неловко, так как на нас начинали откровенно пялиться. Я начала съёживаться, но вдруг мистер Кассиан заговорил:

— Очень философское суждение, мисс Купер, — он ещё раз кивнул, и я покраснела, затем он отвёл взгляд и продолжил, обращаясь одновременно ко всем студентам, — Мёртвая земля не злая, у неё нет той пресловутой жестокости, в отличие, например, от осквернённого огня. Она просто лишена своей сути, своего сердца и души. И по легенде, это самое сердце Гея спрятала в артефакте, который сама и создала перед тем, как окончательно уйти в тень.

Мистер Кассиан снова подошёл к доске и нарисовал небольшой круг, внутри которого разместил символ, похожий на спираль, или свернувшуюся клубком змею, или на корень, прорастающий в глубь земли.

— Этот артефакт назвали «Семя Геи», — вновь заговорил профессор Кассиан, и аудитория будто замерла, стало тихо, словно преподаватель открывал нам священную тайну, — Легенда гласит, что после войны богов и титанов Гея, уставшая от боли и предательств, взяла последнюю частицу своей живой души, которая не была осквернена ни кровью Урана, ни молниями Зевса, и заключила её в кристалл, вырезанный из самого сердца земли. В этом кристалле, внутри крохотной частицы души Геи заключена память о том, чем была земля до войн, до разрушений, до того, как люди стали её делить и уничтожать. Говорят, что тот, кто отыщет Семя Геи, сможет оживить не только землю, но и всё, что стало мёртвым, так как в этом кристалле хранится первородная жизнь, которая не подчиняется времени и не боится смерти.

Я осознала, что сжимаю край парты настолько сильно, что побелели пальцы. Волнение охватило меня — я знала этот артефакт, хотя никогда не слышала о нём. Я чувствовала, что Семя Геи каким-то образом связано с водой, той тёмной, о которой мистер Кассиан рассказывал на прошлых лекциях. Даже если рассуждать логически, вода всегда была для земли чем-то вроде кислорода для человека. Она не могла быть живой и плодородной без влаги.

— Есть факты, подтверждающие его существование, и если да, то где артефакт сейчас? — дрожащим голосом спросила я у преподавателя, без его разрешения. Но у меня не было времени на формальности, тревога сковала моё тело, и я сама не понимала, почему.

— Никто не знает, — со вздохом ответил профессор, — Одни говорят, что он был похоронен вместе с физическим телом Геи в недрах Этны, самом высоком вулкане ныне существующей Европы, другие — что его унесли в Атлантиду, которая сгинула под водой. Третьи утверждают, что кристалл был поделён на три части и спрятан в разных концах света, чтобы никто не смог использовать силу, заключённую в нём, со злым умыслом. Но есть теории, которые настаивают на том, что Семя Геи вовсе не кристалл, а живое существо — человек, который рождён от союза земли и воды, чья кровь способна воскрешать мёртвых. Только такой наследник мог бы пробудить землю, так как он связан с обеими стихиями.

Внутри меня что-то щёлкнуло, я чувствовала, что воздух стал неожиданно тяжёлым для моих плеч. Все эти слова, вся древняя мудрость, теории и легенды обрушились на меня огромным цунами — я сидела, не в силах пошевелиться, потому что моё подсознание настойчиво толкало меня к знанию, что это не просто легенда. Словно всё это было предзнаменованием, ключом к двери, которую я искала, сама не зная, что эта дверь мне необходима.

— Мисс Купер, — голос мистера Кассиана вывел меня из оцепенения. Профессор смотрел на меня со странным выражением лица, — с вами всё в порядке? Вы выглядите бледной.

Вся аудитория уставилась на меня. Я сглотнула, оцарапав слюной пересохшее горло, и просто кивнула. Я не могла солгать, даже если бы хотела. А я была чертовски не в порядке.

— Профессор Кассиан, — хрипло проговорила я, — вы сказали, что Семя Геи может быть человеком. Как узнать, что человек — и есть артефакт?

В аудитории снова воцарилась тишина, такая оглушительная, что я стала сомневаться, не упала ли я в обморок прямо посреди лекции. Но когда я обернулась, то заметила, что все взгляды вновь обращены на меня, а Зоуи закатила глаза, когда увидела моё лицо. Но мне было всё равно, потому что я чувствовала, что ответ мистера Кассиана может изменить всё.

— Тот, кто носит Семя Геи внутри, — вкрадчиво начал преподаватель, — чувствует землю так, как никто другой. Он слышит её боль, ощущает её молчание. Этот человек может заставить прорасти засохший корень или распуститься увядший цветок. Но самое главное — такой человек тесно связан и с водой, иногда даже глубже, чем с собственной стихией. Вода и земля настолько переплетены в способностях этого человека, как корни растущих рядом деревьев. Именно эта особенность и даёт ему способность воскрешать мёртвых.

Вдруг дверь в аудиторию распахнулась и захлопнулась. Кто-то покинул лекцию, но я не разглядела, кто это был. Я опустила глаза, не в силах анализировать услышанное. Отчего-то сказанное мистером Кассианом давило на меня, словно я должна была что-то понять, однако ниточка, ведущая к истине, всё время ускользала от меня. Я упускала нечто важное из виду, хотя, казалось, что правда прямо у меня перед глазами. Я просто ужасно устала от всего этого.

Мир вокруг меня менялся, а я словно сопротивлялась этим изменениям. Цеплялась за что-то стабильное в своей жизни, но мою жизнь никогда нельзя было назвать стабильной. Отсутствие стабильности и стало моей постоянной неизменной. А я всё ещё остаюсь слепа и не могу добраться до чего-то очень важного. Я не понимаю, что со мной творится, но я точно знала, что лекция профессора стала не просто уроком — она являлась началом чего-то, что могло привести меня туда, где я, наконец, найду ответы на все свои вопросы, включая тот, который Коул Берн задал мне на проклятом крыльце нашего особняка.

Одно было точно известно — с тех пор, как я встретила Коула, мир вокруг меня перестал быть простым.

Когда лекция закончилась, я начала собирать вещи с той же механической медлительностью, с которой делала всё в последнюю неделю. Мои пальцы дрожали, когда я застёгивала молнию на рюкзаке, и я не сразу заметила, как Зоуи оказалась рядом со мной. Она стояла слишком близко, её тень накрыла мою парту, и я почувствовала запах её духов — приторных, цветочных, вызывающих тошноту.

— Ну что, Купер, — протянула Зоуи, и её голос был сладким, словно карамель, — наслушалась сказок о мёртвой земле? Или уже строишь планы, как найти это дурацкое Семя Геи и стать героиней? - ухмылка на ее лице не предвещала ничего хорошего.

— Не твоё дело, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри меня всё сжималось от дурного предчувствия, которое не покидало меня с самого начала урока.

— Ой, какие мы грубые, — усмехнулась Зоуи, и её глаза сверкнули хищным огнём, — А что это у тебя в сумке?

Она протянула руку и нырнула в мою сумку прежде, чем я успела её остановить. Я попыталась схватить её за запястье, но было поздно — Зоуи вытащила кулон. Я уставилась на нее - чей это кулон и как он оказался у меня в сумке, я не знала.

— Ой-ой-ой, — пропела она, и её голос разнёсся по аудитории так громко, что все, кто ещё не успел выйти, обернулись и замерли, привлечённые её театральным тоном, — а это что у нас тут? Корал, откуда у тебя это?

Я попыталась выхватить кулон, но Зоуи отшатнулась, поднимая его над головой, как трофей, и её улыбка стала ещё шире, ещё торжествующей.

— Это не моя вещь, — сказала я, и мой голос дрогнул, потому что я действительно не знала, откуда взялся кулон, и эта неопределённость делала меня уязвимой перед её насмешками.

— Не твоя? — переспросила Зоуи, и в её голосе зазвенела та самая насмешливая сладость, которая была её визитной карточкой, — Это же кулон мистера Кассиана. Я видела его на нём сто раз. Ты украла его, Корал? Или, может быть, у вас с ним роман? Он, конечно, старый, но если тебе по вкусу преподаватели, я не осуждаю.

Гул прокатился по аудитории, и я почувствовала, как краска заливает мои щёки, а ладони становятся влажными от напряжения. Десятки глаз смотрели на меня, ожидая, и я знала, что любое моё слово будет использовано против меня.

— Я ничего не крала, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от унижения и злости, — и у меня нет никакого романа с мистером Кассианом. Я не знаю, как этот кулон оказался в моей сумке. И я не позволю тебе обвинять меня в том, чего я не делала.

— Ах, ты не знаешь, — протянула Зоуи, и её глаза сверкнули, как у хищника, который загнал добычу в угол, — Как удобно. «Я не знаю». Может быть, ты просто не помнишь, как сунула его в карман, когда он повернулся спиной? Или, может быть, ты хотела оставить себе сувенир на память?

В этот момент в дверях аудитории появилась директор Эллиот — высокая, сухая, с острыми чертами лица и глазами, которые, казалось, видели всё и не одобряли ничего. Она остановилась, окинув взглядом сцену, и её голос, когда она заговорила, был холодным, как зимний ветер.

— Что здесь происходит? — спросила она, и в этом вопросе не было ни любопытства, ни сочувствия — только сухая констатация факта, которую я, почему то, боялась.

— Директор Эллиот, — защебетала Зоуи, и её голос мгновенно сменился с насмешливого на невинный, как по щелчку переключателя, — я нашла у Корал Купер кулон мистера Кассиана. Она утверждает, что не знает, как он оказался у неё, но я видела этот кулон на преподавателе много раз. Мне кажется, она украла его. Или, может быть, между ними что-то большее.

Директор перевела взгляд с Зоуи на меня, и в её глазах не было ни капли тепла, только холодная оценка ситуации.

— Мисс Купер, — сказала она, и её голос не оставлял места для возражений, — пройдёмте в мой кабинет.

Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, потому что все смотрели на меня — кто с любопытством, кто с жалостью, кто со злорадством, — и я чувствовала себя как на сцене, где зрители уже вынесли свой вердикт, и мои оправдания никому не нужны.

— Я пойду с ней, — голос прогремел на весь коридор, а у меня на затылке волосы встали дыбом.

Я обернулась и увидела Коула - он стоял, прислонившись к стене, с таким видом, будто всё происходящее было просто скучным спектаклем, который он согласился посмотреть из вежливости, но теперь решил вмешаться, потому что ему надоело сидеть без дела.

— Я видел, как она получила этот кулон. Можно сказать, я свидетель.

Зоуи обернулась к нему с таким выражением, будто он только что ударил её по лицу, и в её глазах мелькнуло что-то, что я никогда раньше не видела — почти отчаяние, смешанное с предательством.

— Коул, — пропищала Зоуи, и её голос потерял всю сладость, став резким и обиженным, — ты же не собираешься помогать ей? Она же украла!

— Я собираюсь сказать правду, — ответил Коул, и его голос был ровным, но я заметила, как его глаза на секунду вспыхнули тем странным светом, который я видела уже столько раз, и который теперь не могла спутать ни с чем. — И правда в том, что я видел, как этот кулон упал с книжной полки в библиотеке, и мисс Купер подняла его, собираясь вернуть Кассиану. Это была случайность, а не кража. Но если вы хотите разбираться, я могу подтвердить это официально.

Директор посмотрела на Коула долгим, изучающим взглядом, и я видела, что она не верит ему до конца, но его слова — его вес, его репутация — были слишком тяжёлым аргументом, чтобы просто проигнорировать их.

— Хорошо, — сказала она, и её голос стал чуть мягче, но не настолько, чтобы я почувствовала облегчение, — вы все трое идёте со мной. Мисс Гоал, я вызову вас позже. Сейчас я хочу поговорить с мисс Купер и мистером Берном.

Зоуи открыла рот, чтобы возразить, но директор жестом остановила её, и я увидела, как она сжала кулон в руке, как будто не хотела отдавать его, но потом протянула его мне с той же театральной готовностью, с какой она делала всё, и сказала:

— Держи. Может быть, Кассиан заберёт его сам. Или оставит тебе на память.

Я взяла кулон и спрятала его в карман, чувствуя, как металл холодит мои пальцы, и как внутри меня бушует смесь страха и странного, почти ликующего возбуждения оттого, что Коул снова встал на мою сторону — или хотя бы сделал вид, что встал, потому что я не могла понять его мотивов, и это непонимание сводило меня с ума больше, чем обвинения Зоуи.

Мы прошли в кабинет директора — я, Коул и сама директор, которая села за свой стол и посмотрела на нас так, как судья смотрит на подсудимых, зная, что вердикт уже вынесен, но формальности всё равно должны быть соблюдены.

— Мисс Купер, — сказала она, и её голос был сухим, как пергамент, — я хочу услышать вашу версию событий. И без лишних эмоций, пожалуйста.

Я глубоко вздохнула и рассказала всё, как было — что я не знаю, откуда взялся кулон, что я никогда его не видела раньше, что я не крала его и у меня нет никаких отношений с мистером Кассианом, кроме ученических, и что я сама хочу понять, как эта вещь оказалась у меня. Я старалась говорить ровно, но в конце моего рассказа голос дрогнул, и я поняла, что проиграла, потому что моя правда звучала как выдумка, как слабое оправдание, и даже я сама не до конца верила в то, что говорила.

Директор перевела взгляд на Коула, и он ответил без колебаний, его голос был ровным и уверенным, как будто он репетировал эту речь заранее:

— Я действительно видел, как кулон упал с полки, и как она подняла его. Мисс Купер не крала его. Это была ошибка, и я думаю, что Зоуи просто неправильно поняла ситуацию. Она часто видит то, что хочет видеть, а не то, что есть на самом деле.

- Если вы оба решили врать мне в глаза, этот номер не пройдет, молодые люди, - директор Эллиот строго посмотрела на нас. Ком в горле булыжником провалился в желудок, я хотела ответить, но Коул опередил меня.

- Никак нет, мэм, - сказал он с легкой улыбкой, - но мисс Купер приходится нелегко - она новенькая в нашей академии и у нее не совсем удачно получатеся влиться в наш коллектив, - заметил он беззлобно.

Миссис Элиот распахнула глаза. Я поняла, что она в курсе, как меня травит Зоуи, но, видимо, ничего не может с этим сделать. Или не хочет.

— Хорошо, — сказала она наконец, и её голос был усталым, почти разочарованным, и она посотрела мне прямо в глаза, слегка расправив плечи, — я выпишу вам обоим предупреждения. Мисс Купер, за то, что вы носите чужую вещь, даже если вы не знали, как она к вам попала, - она сделала паузу, затем перевела взгляд на Коула, - Мистер Берн, за то, что вы вмешиваетесь в ситуацию, которая вас не касается, и за то, что даёте показания без официального вызова. И я надеюсь, что в следующий раз вы будете более внимательны к тому, что берёте, и к тому, с кем связываетесь.

Я повернулась к Коулу, он же сидел неподвижно, словно статуя, с таким видом, будто устал от этой драмы. Я же не могла поверить в происходящее — он врал ради меня, и я не знала, зачем, и от этого становилось только хуже, потому что я не привыкла к тому, чтобы кто-то защищал меня без причины, и это было страннее любых оскорблений, которые Зоуи могла бы выкрикнуть в мою сторону.

Директор долго смотрела на нас обоих, и в её взгляде я читала, что она знает — мы что-то скрываем, что ситуация не такая простая, как мы пытаемся представить, но у неё нет доказательств, и она не может наказать нас без улик, и это её раздражало почти так же сильно, как меня.

Она протянула нам два листа бумаги, и я подписала свой, чувствуя, как дрожат руки, и как внутри меня закипает горечь, которую я не могла выплеснуть, потому что любое слово сейчас стало бы лишним, и только молчание оставалось моим единственным союзником.