Когда я перестала ждать

Ева Мирская

Когда я перестала ждать

Современный любовный роман

Глава 1

Сообщение в восемь семнадцать

«Не давай маме ничего подписывать. Особенно документы по типографии».

Сообщение пришло в восемь семнадцать, когда я стояла на коленях посреди прихожей и пыталась найти вторую варежку дочери.

— Мам, ты сидишь на моём рисунке, — сообщила Лида.

Я приподнялась. Под коленом оказался лист с синим домом, зелёной крышей и тремя человечками. Двое держались за руки. Третий стоял чуть в стороне, за деревом.

— А этот кто? — спросила я, указывая на одинокого человечка.

— Пока никто. Я не придумала.

Семилетняя Лида говорила об одиночестве так же спокойно, как о пустом окошке в раскраске: можно заполнить, а можно оставить. Мне у неё стоило поучиться.

Телефон снова завибрировал.

«Это Кирилл».

Я не выронила его и не схватилась за стену. Просто вдруг перестала слышать, как в ванной капает кран.

Семь лет и семь месяцев назад мой муж вышел из нашей квартиры с дорожной сумкой. Я была на третьем месяце беременности. Перед уходом он поцеловал меня в висок и сказал: «Я всё объясню вечером».

Вечер растянулся почти на восемь лет.

— Мам? — Лида заглянула мне в лицо. У неё были круглые карие глаза с янтарными крапинками — мои по цвету, но совершенно чужие по выражению, если она чего-нибудь добивалась. И рыжеватые кудри, которые каждое утро превращали сборы в школу в битву с расчёской. — Мы опять опоздаем?

— Нет, лисёнок. Дай мне минуту.

Я встала, поправила выбившуюся из пучка тёмно-русую прядь и посмотрела в зеркало. Мне было тридцать два. Я научилась сама менять колёса, разговаривать с сердитыми клиентами и засыпать при включённом детском ночнике. Но сейчас в зеркале снова стояла двадцатичетырёхлетняя девушка, которая всё ещё ждала звук ключа в замке.

Я убрала телефон в карман. Варежка обнаружилась внутри школьного ботинка. Лида решила, что это очень смешно. Я тоже засмеялась — на секунду слишком громко.

По дороге в школу она рассказывала о конкурсе рисунков. Нужно было придумать «дом, где всем найдётся место». Дочь уверяла, что лестницы в её доме не будет: люди смогут подниматься на лифте из мыльных пузырей.

— Он лопнет, — сказала я.

— Не лопнет. Это же мой дом.

И в этой фразе было всё, чего мне так не хватало в её возрасте.

После школы я пошла не домой, а в мастерскую «Письма». Мы с Настей открыли её три года назад на первом этаже старого дома. Печатали приглашения, восстанавливали фотографии, делали семейные альбомы. Пахло там бумажной пылью, акварелью и кофе, который Настя упорно называла хорошим, хотя варила в чайнике для кипятка.

Настя знала меня с художественного училища — ещё с тех времён, когда я носила красную помаду каждый день и верила, что любовь непременно побеждает всё на свете. Она была невысокой, с короткими чёрными волосами, веснушками и характером, который не помещался ни в одну комнату. Когда Кирилл исчез, именно Настя сидела со мной в коридоре женской консультации и ругала автомат, не выдавший нам два стаканчика чая.

— Ты похожа на человека, который увидел стоимость аренды на следующий год, — сказала она, заметив моё лицо.

Я протянула телефон.

Настя прочитала, положила его экраном вниз и молча достала две чашки.

— Он хочет документы, — сказала я.

— Он хочет снова получить право решать, что тебе делать. Это разные вещи.

Я открыла переписку. Напечатала: «Откуда ты знаешь о документах?» Потом стёрла.

Вместо ответа память подсунула первую нашу встречу. Мне был двадцать один год, я подрабатывала в папиной типографии и пыталась поднять тяжёлую коробку с бумагой. Кирилл, новый сотрудник соседнего складского арендатора, подхватил её с другого конца. У него были серые глаза, тёмные волосы, слишком серьёзное лицо и смешная привычка запоминать ненужные подробности. Через неделю он принёс мне чай именно с тем количеством сахара, которое я однажды случайно назвала. Тогда мне показалось: вот он, человек, который замечает меня целиком.

В последнюю ночь перед уходом он тоже всё замечал. Только говорил мало и постоянно проверял часы.

Телефон зазвонил. Я сбросила вызов.

Почти сразу пришло ещё одно сообщение:

«В красной папке твоего отца есть акт за март. Один из подписавших его — я. Вера, пожалуйста, не уничтожай его».

У меня похолодели ладони.

Отец умер три года назад. Сгоревшая типография так и осталась незаконченной страницей нашей семьи. Официально причиной пожара называли неисправности оборудования. Отец до последнего повторял, что проводка загорелась в помещении соседнего арендатора. Ему не поверили — или не захотели разбираться.

Красная папка лежала у мамы. О ней знали только домашние.

— Настя, — сказала я. — Он написал не просто так.

Она посмотрела на меня без привычной насмешки.

— Тогда будем узнавать. Только на этот раз ты не пойдёшь за ним с закрытыми глазами.

Я набрала Кириллу: «Встретимся завтра. В кафе напротив мастерской. Говорим только о документах».

Ответ пришёл мгновенно: «Спасибо».

Я смотрела на слово, которое ничего не стоило. На столе лежал Лидин рисунок: дом, два человечка рядом и третий за деревом. Впервые за долгое время мне стало страшно не из-за того, что он вернулся, а из-за того, что ещё мог забрать у нас.

✦

За вечер до встречи с Кириллом я приготовила ужин, проверила Лидин дневник, разобрала два ящика с открытками и трижды заглянула в телефон. От него больше ничего не приходило. Когда дочь уснула, я открыла нижний ящик комода, куда складывала вещи, которые не могла выбросить, но не хотела видеть.

Там лежала тонкая серебристая заколка со сломанным зубцом, билет в кино на двоих и записка, написанная на обороте товарного чека: «Чай — две ложки. Не забуду». Кирилл оставил её на моём рабочем столе в тот год, когда мы ещё не умели друг друга ранить.

Мы познакомились в типографии отца в дождливый апрельский день. Мне исполнился двадцать один, я собиралась поступать на заочное отделение дизайнерского факультета и твердила всем, что никогда не останусь в семейном деле. Папа только смеялся и просил аккуратнее складывать свежие отпечатки.

Кирилл в первый день показался мне слишком серьёзным. Высокий, худощавый, с коротко подстриженными тёмными волосами, он нёс большую коробку, легко подхватив её за самый ненадёжный край. На его сером пальто блестели дождевые капли, а над правой бровью тянулся тонкий белый шрам. Потом я узнала, что в детстве он упал с велосипеда и, боясь признаться матери, целый час объяснял разбитую бровь внезапно открывшейся дверцей шкафа.

— Поставьте сюда, — сказала я, показывая на стол.

— Здесь мокро, — заметил он.

Я не обратила внимания на протекающую раму. Кирилл отодвинул картонную подкладку и поставил коробку на сухую доску.

— Вы всегда замечаете такие вещи? — спросила я.

— Только когда от этого зависит, не размокнет ли чужая работа.

Через три дня он вернулся с техническими документами для начальника участка, а вместе с ними принёс чай в пластиковом стакане. Две ложки сахара. Я спросила, откуда он узнал.

— Ты ругалась с аппаратом в коридоре, когда он выдал тебе одну. Это было громко.

— Так мы на «ты»?

— Если тебе удобно.

Меня покорило не то, что он запомнил сахар. Мне понравилось, как он спросил разрешения на обычное маленькое «ты». Тогда я ещё не знала, что человек может быть внимательным в мелочах и трусливым в главном.

Наше первое свидание состоялось на остановке. У меня сорвалась маршрутка, Кирилл шёл в сторону дома и предложил проводить. Мы простояли под навесом сорок минут, наблюдая, как по лужам проходит свет фар. Он рассказывал о матери, которая работала в поликлинике, о младшем брате Диме и о том, как год жил в строительном вагончике, копя на съёмную квартиру. Я делилась планами нарисовать серию открыток с городскими окнами. Он слушал. В какой-то момент сказал:

— Ты рассказываешь о домах так, будто у каждого есть характер.

— Конечно есть. В одном хочется ссориться, а в другом завтракать по воскресеньям.

— И какой ты хочешь?

Я задумалась.

— Чтобы там никто не притворялся, что всё хорошо, если плохо.

Он кивнул так серьёзно, что я рассмеялась. В тот дождливый вечер я уже почти решила: именно такой дом мы когда-нибудь построим.

Свадьбу мы устроили скромную. Папа распечатал приглашения на машине, которая то и дело зажёвывала бумагу. Мама испекла два пирога и плакала над моим платьем, хотя сама же его подшивала. Настя изобразила на фотографии полное равнодушие, но потом поймала букет и хранила его засушенным год. Кирилл стоял рядом в синем костюме и улыбался той редкой, открытой улыбкой, за которую я тогда могла простить ему все будущие опоздания.

Первые годы мы были счастливы не потому, что не ссорились. Мы ссорились: из-за грязной посуды, ремонта, опозданий, моей привычки раздавать чужим людям обещания. Потом мирились за тем же кухонным столом. Проблемы начались позже, когда он стал приходить с работы тише. Ставил телефон экраном вниз. Отвечал «всё нормально» и делал вид, что не слышит второго вопроса.

Я думала, он устал. Сейчас, перебирая старые вещи, вспоминала, как однажды ночью услышала его на балконе. Он говорил кому-то: «Я не могу ставить подпись за то, чего не видел». Утром отрицал сам разговор. Тогда я впервые испугалась не обстоятельств, а того, что он смотрел мне в лицо и лгал.

Записку о чае я положила обратно в комод. Мне больше не нужно было уничтожать всё хорошее, чтобы доказать, что плохое случилось. Кирилл действительно однажды приносил мне чай. И действительно ушёл. Одна правда не отменяла другую.

В спальне заворочалась Лида. Я прикрыла ящик и пошла к ней. Дочь спала с вытянутой ладонью, будто всё ещё держала карандаш. Я осторожно поправила одеяло.

Завтра я встречусь с мужчиной, который знал меня до её рождения. Но это не значит, что он сможет вернуть ту девушку с остановки. Её больше не существовало. И я не собиралась извиняться за это.

Глава 2

Человек у окна

На следующий день после сообщения Кирилла я купила Лиде новые варежки. Старые нашлись обе, но одна была уже мала, и дочь каждое утро жаловалась, что большой палец внутри «чувствует себя как селёдка в банке».

В магазине она выбрала ярко-оранжевые, с нарисованной лисой на каждом запястье. Я потянулась за серыми: они были дешевле и не так бросались в глаза. Потом вспомнила, что деньги позволяют купить оранжевые, а желание сделать всё незаметным принадлежит мне, а не ей.

— Берём лис, — сказала я.

Лида удивлённо посмотрела на меня.

— Ты ведь обычно говоришь, что они испачкаются.

— Испачкаются. Постираем.

Это был маленький разговор, но я почему-то запомнила его. В последние дни я словно училась заново слышать собственные решения.

По дороге домой Лида рассказывала, как Федя разбил пенал и обвинил во всём «силу притяжения». Она смеялась, потом вдруг стала серьёзной:

— Мам, а ты в детстве хотела быть мамой?

— Иногда. Но ещё хотела рисовать книги, путешествовать и завести собаку.

— Почему не завела?

— Бабушка боялась, что я не буду с ней гулять. И, наверное, была права.

— А путешествовать?

Я не сразу ответила. После рождения Лиды путешествия превратились в поездки по делам, а рисование книг — в работу с чужими обложками и пригласительными. Но дочь спрашивала не о причинах, по которым я чего-то не сделала. Она хотела узнать, остались ли у меня желания.

— Ещё хочу, — сказала я.

— Тогда давай заведём альбом, куда будем клеить места, куда поедем. Не обязательно завтра.

Мы купили дешёвый альбом в клетку и вечером наклеили туда фотографию моря из старого календаря. Рядом Лида нарисовала три чемодана, четвёртый оставила пустым. Я не стала спрашивать для кого. В нашем новом плане не всё требовало немедленной подписи.

Поздно вечером я проверила телефон. Новых сообщений от Кирилла не было. Мне стало легче, но я заметила в этом облегчении другую привычку: отсутствие чужого внимания всё ещё управляло моим настроением. Я выключила звук и пошла на кухню, где на столе лежали оранжевые варежки, которые дочь забыла убрать.

Я поправила их рядом друг с другом. Две маленькие лисы смотрели на меня из-под лампы. Мне вдруг захотелось, чтобы наши ближайшие годы состояли из таких вещей — бесполезных, ярких, смешных, выбранных нами самими.

✦

В кафе Кирилл сидел за столиком возле стекла. Я узнала его ещё с улицы: прямую спину, привычку наклонять голову вправо, когда читает, и ладонь, лежащую на чашке так, словно он хотел остановить время.

Он изменился. У висков появилась седина; резкая складка пролегла между бровями. Под тёмным пальто был серый свитер, похожий на те, что я когда-то выбирала ему сама. Серые глаза остались прежними — внимательными и почти непроницаемыми. Меня всегда обманывало это внимание: я принимала его за честность.

— Вера, — сказал он, поднимаясь.

Не «привет». Не «как ты». Одно моё имя, произнесённое так осторожно, будто он опасался, что оно рассыплется.

Я села напротив и не стала снимать пальто.

— Говори о папиной типографии.

Он чуть кивнул. На мгновение я увидела прежнего Кирилла: собранного, терпеливого, умеющего выдержать чужую тревогу. Именно с ним я когда-то согласилась провести всю жизнь. И именно он оказался человеком, который не выдержал собственной.

— Компания «Северная линия» выкупает доли в здании на Садовой, — начал он. — Твоя мама унаследовала папину долю. Ей предложат выкуп по сниженной цене. Из суммы хотят вычесть спорные расходы после пожара.

— Почему ты знаешь об этом раньше мамы?

— Я до сих пор работаю в компании. Сейчас в другом подразделении. Увидел документы при подготовке сделки.

Я медленно поставила сумку на соседний стул.

Когда мы познакомились, Кирилл руководил хозяйственной службой «Северной линии» — отвечал за доступ арендаторов, подрядчиков, эксплуатационные журналы. Он умел говорить с электриками и начальством одинаково спокойно. Я считала эту работу скучной и надёжной. После пожара компания отправила его в другой город. Потом всё оборвалось.

— Значит, ты вернулся по работе, — сказала я.

— По работе я приехал месяц назад. К тебе — потому что увидел знакомые фамилии.

— Семь лет и семь месяцев ты не видел знакомых фамилий? Моей, например?

Он не ответил.

Кирилл достал папку с распечатками. Ни одного оригинала. Он аккуратно развернул лист, подвинул ко мне.

— Это проект расчёта выкупа. Здесь указан старый ущерб, хотя обоснование суммы не проверено. А вот номер служебного акта. Он составлен до пожара.

— На котором твоя подпись?

— Да. Я подписал лист согласования после проверки оборудования.

— Ты проводил проверку?

Он посмотрел на чашку.

— Нет. Экспертами были подрядчики. Моя подпись означала, что работы приняты и замечаний к ним нет.

Мне вспомнился отец, выходивший из типографии с запахом краски на руках. «Михаил Антонович», — говорили сотрудники с уважением и лёгкой тревогой. Дома он был просто папой, который тайком ел варенье из банки и рисовал мне на полях школьных тетрадей маленькие корабли. После пожара у него задрожали пальцы. Он винил себя, что пустил соседей с тяжёлым оборудованием в старое здание. Через четыре года его не стало после инсульта, не связанного напрямую с пожаром; но те годы забрали у него очень многое.

— Он предупреждал вас, что сеть перегружена, — сказала я.

— Предупреждал. Я видел одно письмо уже после подписания.

— И ты молчал.

— Я испугался того, во что это превратится.

От этого признания мне стало не легче, а почти тошно. В нём не было тайного подвига, ради которого можно простить всё. Был взрослый мужчина, однажды выбравший себя.

— Где ты был, когда Лида родилась? — спросила я прежде, чем успела остановиться.

Кирилл поднял глаза. Кажется, имя дочери прозвучало для него впервые как имя реального человека, а не слова «ребёнок», которым мы говорили во время беременности.

— Я видел фотографию, которую твоя мама выкладывала в старом профиле. Один раз.

Я почувствовала прилив злости такой силы, что на секунду захотела вылить на него остывший кофе.

— Значит, у тебя была возможность узнать о нас.

— Была.

— И ты ей не воспользовался.

— Да.

Это «да» неожиданно ударило сильнее оправданий.

Он заговорил быстрее, словно боялся, что я уйду: документы, обязательства, начальник, возможная ответственность. Я остановила его жестом.

— Пришли всё, что можешь передать законно, на почту моего юриста. Я найду его сама. Никаких оригиналов ты не получишь. И не приезжай к моей матери.

— Я хотел бы когда-нибудь увидеть дочь.

У меня на коленях похолодели пальцы.

— Когда-нибудь — не сегодня. И не потому, что тебе стало стыдно.

Я поднялась.

— Вера. Ты счастлива?

Я посмотрела на него. Когда-то я могла часами угадывать, что скрывается за его молчанием. Теперь сил на это больше не было.

— Моя дочь научилась ездить на велосипеде. У нас есть мастерская и друзья. Иногда мы смеёмся до слёз. Это всё, что тебе сейчас нужно знать.

На улице пахло мокрой листвой. Я прошла половину квартала, прежде чем поняла, что дрожу. Не от любви. Не от ненависти. От того, что всё ещё помнила, как ощущалась его ладонь в моей — и как пусто стало в тот день, когда она исчезла.

✦

Из кафе я вышла так быстро, что едва не забыла перчатки. Ветер заставил меня прищуриться. Я дошла до набережной и села на скамейку, хотя доски были холодными и мокрыми. В кармане завибрировал телефон. Мама спрашивала, заберу ли Лиду из школы. Я ответила: «Да», и на несколько минут отложила аппарат.

Вокруг шла обычная жизнь. Мужчина в яркой куртке выгуливал упрямого спаниеля. Молодая пара спорила, какой автобус идёт до вокзала. Подростки снимали видео у перил. Никто не знал, что у меня внутри только что перевернулась целая комната с вещами, которых, казалось, давно не было.

Когда Кирилл исчез, первое время я вела список. Не того, что он у нас оставил, а того, что мне нужно будет рассказать, когда вернётся. «Капает кран». «Мама забрала старый диван». «Врач сказал, что сердцебиение хорошее». «Купила жёлтые носки». Я писала на листочках и складывала их возле холодильника. Через неделю стопка выросла до толщины школьной тетради.

Однажды я позвонила ему по старому номеру, и женский голос сообщил, что абонент недоступен. Я не знала тогда, что именно произошло на работе. Знала только: человек, который обещал прийти к ужину, перестал приходить вообще. Это было страннее смерти, потому что смерть хотя бы называется своим именем.

На втором месяце ожидания я села у окна с коробкой жёлтых носков и поняла, что у меня внутри шевелится не память о муже, а настоящий ребёнок. В ту ночь я впервые позволила себе думать о будущем без Кирилла. Оно не было красивым. В нём было много счетов, незнакомых врачей и моих дрожащих пальцев. Но в будущем уже был кто-то, кто не мог уйти только потому, что испугался.

Потом были роды. Настя стояла под дверью палаты с пакетом воды и печенья, мама звонила каждые пятнадцать минут. Отец появился в коридоре после полуночи, в старой рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на крошечную Лиду через стекло и повторял: «У неё твои брови». Я плакала, потому что не могла понять, хорошая ли это новость.

Дома сначала было страшно. Лида просыпалась по ночам каждые сорок минут. Я могла стоять над чайником и забыть, зачем его включила. Однажды расплакалась над пакетом гречки, потому что у меня закончились чистые тарелки. Настя забрала дочь на прогулку, а мама молча перемыла посуду. Никто не сказал, что я должна быть благодарна за помощь. Они просто остались.

Я помню, как отец научился менять подгузники и всю неделю называл застёжки «техническими замками». Помню, как он держал Лиду на коленях и печатал ей имя на старом станке, пробуя разные шрифты. Помню первое сентября в садике: она так решительно отпустила мою руку, что я ещё полчаса стояла за воротами, ощущая в ладони её пальцы.

Эти годы не были пустыми. Они были наполнены жизнью до краёв. Но на дне памяти всё равно оставалась дырка, которую я тщательно обходила.

На остановке рядом со мной села женщина с бумажным стаканчиком кофе. Она взглянула на мои мокрые от слёз щеки и без слова подвинула мне чистую салфетку. Я улыбнулась ей. Это был такой короткий жест, что мы могли его не заметить. В тот день он показался добрее всех больших обещаний, которые я слышала за свою жизнь.

Вечером Лида задала вопрос, не связанный ни с документами, ни с прошлым:

— Мам, а когда ты была маленькой, бабушка тоже всё время работала?

— Нет. Она часто проверяла тетради дома.

— А ты любила, когда она была рядом?

— Очень.

Дочь задумалась, прижимая к подбородку мягкую игрушку.

— Тогда почему ты говоришь «мне надо работать», даже когда уже всё сделала?

Я хотела перечислить аренду, платежи за бумагу, счёт за электричество, новый принтер, который никак не удавалось купить. Но вопрос был не о деньгах.

— Наверное, потому что боюсь остановиться, — призналась я.

— А когда остановишься, мы можем печь печенье?

— Можем. В субботу.

— Запиши, а то забудешь.

Я взяла лист и написала крупно: «Суббота. Печенье. Лида». Прикрепила на холодильник вместо старого списка, который однажды выкинула целиком.

В тот же вечер Кирилл прислал короткое сообщение: «Спасибо, что выслушала». Я посмотрела на экран, потом выключила звук. Наш разговор не сделал нас снова семьёй. Он только открыл дверь в старую комнату, куда мне предстояло войти и забрать своё.

✦

После разговора с Кириллом в кафе мне несколько раз хотелось позвонить ему снова. Не потому, что я передумала. Просто в голове оставались вопросы, на которые невозможно ответить за один час.

Почему он не приехал в больницу? Кто сказал ему, что я не хочу его видеть? Откуда он узнал о папиных письмах? Почему вернулся именно теперь?

Однажды вечером я дошла до конца списка и поняла, что самый болезненный вопрос в нём отсутствует: почему я столько лет считала, что если найду верное объяснение, боль перестанет существовать?

Мы с Настей ужинали на кухне мастерской, пока сохли отпечатки. Она ела лапшу из коробки и заодно вычитывала очередное описание открыток для сайта.

— Дай мне свой телефон, — сказала она.

— Зачем?

— Чтобы ты не написала ему сейчас длинный роман в три часа ночи.

Я рассмеялась. Настя всегда угадывала моё состояние по тому, сколько раз я поправляла прядь за ухом.

— Я не собираюсь писать роман.

— Тем более. В романах иногда есть редактор, а у твоей переписки редактора нет.

Она забрала телефон не всерьёз, а чтобы заставить меня отложить его на стол. Потом спросила, что меня больше всего бесит в его возвращении.

Я хотела сказать «ложь». Но спустя минуту призналась:

— Что он снова заставил меня думать о себе. Столько лет я училась жить без него, а теперь он появился и как будто получил право занимать мои мысли.

Настя перестала есть.

— Он не получил это право. Ты просто человек, которому сделали больно. Память не спрашивает разрешения. Но ты можешь выбирать, что делать после того, как вспомнила.

Мне стало неожиданно легче. Мы продолжили работать, пока на улице не выключили подсветку соседней вывески. Потом Настя проводила меня до машины и попросила написать, когда доберусь домой.

В лифте я заметила, что в телефоне десять пропущенных уведомлений: объявления, банковские сообщения, школьный чат, новое письмо от поставщика. От Кирилла — ничего. И мир не рухнул.

Дома Лида уже спала, обнимая плюшевую лису. На прикроватной тумбочке лежал её рисунок с домом, который постепенно становился сложнее: рядом появились деревья, фонарь и смешной почтовый ящик на высокой ножке. Я присела рядом и долго рассматривала этот ящик.

— Что туда кладут? — спросила дочь сонно, заметив мой взгляд.

— Письма, наверное.

— Только хорошие, — пробормотала она и снова уснула.

Я поправила ей одеяло. На следующее утро у меня была работа, школьный завтрак, встреча с мамой и всё то, из чего складывается обычная жизнь. Кирилл мог звонить или молчать. У меня уже было достаточно дел, чтобы не отчитываться перед его тишиной.

Глава 3

Дом, в котором есть лестница

Лида захотела два одинаковых альбома. Один — себе, второй — «Павлу Андреевичу, который не ругается за кривые дома».

Павел оказался руководителем кружка городского рисунка в школьной библиотеке. Архитектор, который раз в неделю приходил к детям рисовать дворы, мосты и комнаты для воображаемых зверей. До этого я знала о нём лишь из Лидиных рассказов: он носит бумажные рулоны под мышкой, умеет складывать лестницы гармошкой и считает, что маленький сад может расти даже на крыше.