Коридоры. Кори

— Как ты доехал, Корнелиус? У тебя очень благородное имя, мы не могли упустить шанса познакомиться с тобой, Энди всё время о тебе рассказывает. Мы рады тебе. Парни, идемте за мной, Элеонора уже испекла яблочный пирог. — Генри расположил меня к себе в одно мгновение, и я, не скрывая улыбки, плетусь следом за ним. Энди шепчет мне на ухо: «Мама понравится тебе, всё будет отлично. Она очень хочет накормить моего худого друга».

На кухне меня встречает женщина, которую невозможно забыть. Не внешностью — хотя она красива той редкой, благородной красотой, которая с годами становится только глубже, а тем, как она двигается, как говорит, как смотрит на мир. Она искусствовед, и каждый её жест будто продуман, но не нарочит. Она кажется мне ожившей картиной или портретом, который вышел из рамы и решил остаться с нами. Наливает нам чай в тонкую фарфоровую чашку и спрашивает, люблю ли я пироги. Я киваю, и она улыбается в ответ: «Тогда ты наш человек, Корнелиус». Я не знаю, что такое «наш человек», но в тот момент я точно хочу быть им. Принадлежать этому дому, этой тишине, этому спокойствию, которое исходит от каждого их слова. Здесь нет криков и ссор. Нет той тягучей, липкой тоски, которая поселилась в моём доме после ухода отца. Здесь только свет, музыка и запах яблок.

— Пойдём наверх, я покажу тебе свою комнату, там классно! Посмотрим что-нибудь, а потом будем загорать у озера. Тащись за мной! — Энди явно хочется удивить меня. И, да, у него получается, ведь это не просто комната — это его пространство. Его территория. Тут он не тот напряжённый, колючий одноклассник, который всегда держит дистанцию. Здесь он просто Энди. Стены увешаны картами ночного неба и плакатами старых фильмов. На полках — книги по астрономии и хирургии, вперемешку с детективами и сборниками стихов, которые он читает, когда думает, что никто не видит. На столе — старая модель телескопа, который он собирал вместе с отцом. Он показывает мне всё это без стеснения, и я вижу, как он оживает, когда говорит о звёздах и планетах, о том, как свет от них идёт миллионы лет, чтобы мы увидели его сейчас. «Мы смотрим в прошлое, Кори, — говорит он. — Каждый раз, когда мы смотрим на небо, мы видим то, чего уже нет». Я не понимаю тогда, что он говорит о себе. О том, что он всегда будет тем, кто смотрит в прошлое. Да и вообще, даже сейчас, собираю эти воспоминания и не понимаю, как мы смогла подружиться.

Мы сидим в его комнате часами. Сначала болтаем о школе, о том, кто из учителей кого бесит больше, о списывании на контрольных. А потом разговоры становятся глубже. Мы говорим о смерти, о боли, о том, что значит быть собой, когда вокруг ждут, что ты будешь кем-то другим. Я рассказываю ему о дедушке. Он — о своём страхе не быть достаточно хорошим. О том, как ему кажется, что он никогда не сможет оправдать то, что в него вложили родители. Я вижу, как он сжимает челюсти, когда говорит об этом, но просто сижу рядом, — и этого достаточно. Мы разные, но хорошо понимаем друг друга.

Каждое лето мы ходим купаться на озеро. Вода всегда тёплая, как парное молоко, и мы купаемся часами напролёт, загораем и снова ныряем с деревянного пирса, который построил ещё прадед Энди. Плаваем до тех пор, пока не начинаем дрожать, потом лежим на причале и смотрим на небо. Блять, это быть так хорошо. Мы просто двое мальчишек, которые знают друг друга лучше, чем самих себя. Два подростка, которые учатся быть людьми — не идеальными, не правильными, а просто живыми. Я впервые чувствую себя частью чего-то большего, понимаю, что такое дружба, которая не требует слов. И я думаю, что так будет всегда, но не знаю тогда, что она станет тенью, которая будет преследовать меня всю жизнь, а Энди станет тем, кто забирает. Что он заберёт у меня не только рыжую — он заберёт часть меня, ту, которая верила в то, что можно быть счастливым без потерь. Но в те дни, на озере, я даже не подозреваю об этом. Я просто счастлив в доме, где пахнет яблоками и музыкой. С мальчишкой, который смотрит на звёзды и боится будущего.

Нам по восемнадцать. Энди вырастает в красивого юношу. Но это не та красота, которая притягивает, улыбается и обещает. В нём что-то другое — отстранённое, почти ледяное. Высокий, с широкими плечами и тонкой талией, с волосами, которые он носит чуть длиннее, чем положено, и часто откидывает со лба — но не кокетливо, а почти болезненно, как будто они мешают ему видеть мир. Он действительно привлекателен, но эта красота недоступна. Она закрыта, как книга, которую ты видишь на полке, но знаешь, что никогда не откроешь. Девчонки смотрят на него, но он не смотрит в ответ — держит дистанцию. Он тот, кто всегда стоит на шаг позади, даже когда находится в центре комнаты. Мы оба носим маски. Просто разные. Я прячусь за сарказмом, за остротами, за тем, чтобы смешить всех вокруг, чтобы они не видели, как мне бывает плохо. Энди прячется за молчанием. За тем, чтобы быть холодным и недоступным. За тем, чтобы никто не мог подойти слишком близко. Мы закрытыми, но по-разному, боимся, что кто-то увидит нас настоящими. И в этом мы, наверное, до сих пор похожи. Два мальчика, которые научились защищать себя каждый по-своему, но с одной целью: не быть ранеными.

А я всё еще субтильный. Худощавый — но не в том негативном, угловатом смысле, который вызывает жалость. Во мне есть что-то интеллигентное, почти старомодное. Острые скулы, яркие губы, глаза, которые, как говорят некоторые, «слишком много видели». Я не красавец в классическом смысле. Но во мне родилась та глубокая, надёжная стать, которая идёт от внутреннего света. Я, дурак, не понимаю этого тогда. Я думаю, что я всё тот же тощий парень, который прячется за колючими фразами. Но однажды на день Валентина кто-то из девчонок, я так и не узнаю кто, кладёт мне в сумку открытку. «Ты — самый красивый человек в этой школе, Кори Уэйн. И ты даже не знаешь об этом». Я читаю эту открытку, перечитываю, переворачиваю, проверяю, нет ли подвоха. И я не знаю, что с ней делать. Просто прячу её в карман джинсов и никогда никому не показываю. Тем вечером я закрываюсь в душе, делаю своё дело, вытираюсь салфеткой, долго стою под горячей водой, убеждая себя, что я действительно красив и мне есть, чем гордиться. А ведь действительно было.

Мы становимся еще старше, ближе, глубже. Наши разговоры уже не только о девушках и сексе. В один из вечеров мы сидим на крыше его дома, пьем пиво, которое он хранит для нас в холодильнике. Мы смотрим на небо, чуть захмелевшие и дурные. Я люблю смотреть в ночь. Особенно сейчас, работая в госпитале. В этом есть что-то, особенно, когда внизу слишком много шума. Курить, пялиться на звезды и пытаться ни о чём не думать. Мне хорошо в такие минуты. Это моё время, когда суета стихает на минуты, пока дымит сигарета. Его нельзя нарушать. Даже сейчас, если кто-то из сотрудников заговаривает со мной в похожей стерильной темноте, я смело посылаю. Ночные перерывы на дежурствах можно делить со мной только Мие. Мы оба курим в тишине, молчим каждый о своём, а потом я всегда отправляю её домой спать. Но она упрямая, дожидается утра в кабинете. И только потом, заглянув в ординаторскую пожелать врачам следующей смены хорошего дня, уезжает домой. А я снова курю, принимаю душ, переодеваюсь и еду к себе.