Один диван на двоих

Ветер за окном стихал. Буква «е» на вывеске мигнула в последний раз и погасла. Гриша лежал на спине, смотрел в потолок и думал о том, что завтра утром они, скорее всего, разъедутся — она на выставку, он к сестре. И о том, что он не знает, как попросить у неё номер телефона, чтобы это не выглядело глупо.

Он повернулся на бок, и в свете вывески ему вдруг вспомнился билет с прошлогодней выставки — тот самый, что до сих пор лежал у него в бардачке. Он видел её тогда, в синем свитере, с котом на руках, и не подошёл. Побоялся. И сейчас, в четырёх шагах от её дивана, страх возвращался — только другой.

Теперь он лежал в двух метрах от неё и слышал, как она дышит. И снова боялся — но по-другому. Боялся, что утром всё окажется случайностью, а он останется с этим тёплым вечером в памяти, как с чем-то несбывшимся.

Барсик тихо мурлыкнул во сне. Гриша улыбнулся в темноте и закрыл глаза.

Он не спал, когда она поднялась. Просто лежал с закрытыми глазами, слушал, как пружины дивана тихо скрипнули, как босые шаги прошли к окну, как отодвинулась штора — чуть-чуть, на палец.

— Не спится? — спросил он негромко, чтобы не напугать.

Настя вздрогнула, обернулась. В сером свете от вывески было видно, что она придерживает плед у груди, а плечи у неё напряжены.

— Думала, вы спите.

— Думал то же про вас.

Она помолчала, потом вернулась к дивану, села, поджав ноги, и плед соскользнул с одного плеча. Гриша отвернулся к стене — из вежливости, а не потому, что ему не хотелось смотреть.

— Гриша.

— М?

— Почему вы уступили диван? Только честно.

Вопрос застал его врасплох. Он повернулся. Настя смотрела на него прямо, без улыбки, будто от ответа зависит что-то важное.

— Потому что вы женщина, — сказал он и тут же понял, как это звучит. — Нет, не так. Потому что вы двое суток за рулём, и у вас кот, и вы… — Он сел, потёр лицо ладонью. — Я не умею говорить красиво, извините. Просто мне так спокойнее. На кровати, на полу, в машине — мне всё равно, я привык спать где придётся. А вам завтра на выставку.

— То есть вам просто удобно, — сказала она, но уже мягче.

— Мне удобно, когда рядом кому-то нормально, — вырвалось у него, и это прозвучало слишком откровенно. Он поспешил отвести взгляд. — Простите. Не хотел вас смущать.

Настя ничего не ответила. Барсик, который всё это время лежал в ногах, поднял голову, зевнул, показав розовую пасть, и перебрался на середину дивана — между ними, если считать расстояние. Гриша невольно усмехнулся.

— Видите, он вас делит пополам.

— Он себя делит, — сказала Настя. — Хочет и там, и там. Типичный кот.

— Типичный, — согласился Гриша. — Мой Марсик тоже такой. Приходит ко мне, когда я за столом, ложится на бумаги, чтобы я не работал. Вроде и не мешает, а работать не даёт.

— А что вы делаете за столом? — спросила она и, спохватившись, добавила: — Если не секрет.

— Да какие секреты. Заказы расписываю. У меня всё в блокноте, по старинке, — сказал он. — Я не очень дружу с компьютером. Могу, но не люблю. В телефоне — и то путаюсь. Петрович надо мной смеётся: «Ты, Гриша, в двадцать первом веке живёшь, а кнопки, как в двадцатом, нажимаешь».

— Петрович — это ваш?

— Помощник. Друг, наставник, ворчун. Работал со мной ещё в Москве, потом со мной же сюда вернулся. Он хороший. Женат, внуки. — Гриша хотел сказать ещё что-то, но прикусил язык: не ему рассказывать чужие тайны.

— Стихи? — Настя подалась вперёд, и плед окончательно соскользнул с плеча, обнажив ключицу под тонкой кофтой. — Прячет?

— Он думает, никто не знает. Я у него как-то тетрадь видел, когда он ушёл за вареньем. Открыл — а там про весну, про дорогу. Я закрыл и положил обратно. Не моё дело.

— А он не заметил?

— Не заметил. Я умею тихо делать то, что не просят, — сказал Гриша и тут же понял, что снова сказал больше, чем собирался.

Настя опустила глаза, потом снова подняла их, и в них было что-то новое — не настороженность, а интерес. Настоящий.

— Расскажите про выставку, — попросила она. — Прошлогоднюю. Вы ведь там были.