Архив утраченных ночей

— Вы действительно вынуждены пить кровь? — спросила она. — Не ради страшной истории, а как пациент на диализе?

Марк принял сравнение без обиды.

— Без неё наши клетки перестают восстанавливаться. Сначала хуже заживают порезы и снижается температура. Потом обостряются запахи, исчезает сон и рушится способность отказываться от немедленного желания. В конце наступает состояние, в котором человек рядом воспринимается только как источник пищи. Нам нельзя до этого доводить.

— Сколько нужно?

— Зависит от возраста и повреждений. Мне — примерно двести миллилитров раз в десять дней при нормальных обстоятельствах. Доноры имеют право сдавать кровь лишь в пределах человеческих медицинских норм; поэтому одна лицензия требует нескольких добровольных участников. У каждой сдачи есть врач, анализы, период восстановления. По закону.

— А если кровь чужая?

— Любая человеческая кровь чужая. Важнее согласие.

Вера оценила ответ. За ним не слышалось привычного оправдания «я такой по природе». Но природе, судя по его лицу, было глубоко безразлично, какие формулы написаны в кодексе.

— А память? — спросила она.

Марк долго смотрел на чашку с водой.

— У донора остаётся его жизнь. У меня после кормления появляется яркий фрагмент, которого я не проживал: запах детского пальто, звон разбитой чашки, чья-то свадьба. И исчезает один эпизод моей собственной биографии. Чаще незначительный. Иногда целый год словно теряет отдельную дверь. Я могу знать факт, потому что записал его, но не могу вспомнить ощущение. Чужие воспоминания не дают власти над людьми и не годятся для суда. Они неупорядоченные, искажаются, а иногда принадлежат событию, которое донор лишь вообразил.

— Поэтому вы носите записи.

— Поэтому. И потому, что однажды забыл, как звали женщину, которую похоронил.

Он сказал это без того нажима, с которым влюблённые злодеи обычно торгуют своими страданиями. Вера почувствовала неловкость от собственной настороженности, но тут же напомнила себе, что сочувствие не является доказательством невиновности.

— Зато подпись ваша на приказе о пожаре, — сказала она.

— Да.

— И вы жили дальше.

— Да.

Пекарь прошёл мимо с подносом горячих булочек. Вера вдруг захотела хлеба настолько сильно, что с досадой поднялась и купила две. Одну положила напротив Марка, совершенно не подумав. Он посмотрел на неё с любопытством.

— Мне нельзя? — спросила она.

— Можно. Вкус останется. Питания почти не даст.

— А я и не собиралась вас кормить. Просто неприятно есть одной.

Марк взял булочку. Отломил небольшой кусок и, кажется, в самом деле наслаждался запахом корицы. Вере стало легче ненавидеть его, когда он сидел напротив на расстоянии стола, а не говорил из темноты.

Телефон завибрировал. Дина прислала короткое сообщение: «Служебный фургон числится списанным два года назад. Номер был прикреплён к ночной клинике на Гаванской». Следом появился снимок печати с гербом фонда. Подруга умела доставать сведения без романтического пафоса.

— Вот первый настоящий след, — сказала Вера и показала экран.

Марк выпрямился.

— Это их распределительный пункт. Туда не пускают внешних врачей.

— А теперь, возможно, пустят. У моей подруги есть удостоверение судебного медика.

— Никого туда не ведите. Пока не поймём, кто распоряжается охраной.

— Вы не командуете мной.

— Предупреждаю. Простите, я делаю это не всегда удачно.

Вера достала вторую ручку и обвела в тетради слово «Гаванская».

К шести утра они встретились с Диной возле больничного морга. Дина была невысокой, с коротко остриженными волосами и тёмными кругами под глазами. Она бросила на Марка быстрый взгляд и повела Веру под навес, где пахло мокрой штукатуркой и кофе из автомата.

— Напоминаю, что я работаю с мёртвыми людьми, — сказала Дина. — И не обязана любить тех, кто делает из живых мёртвых.

— Очень ценное качество для судебного врача, — ответил Марк.

— И ещё я терпеть не могу, когда свидетели исчезают. Подруга, покажи фотографию.

Вера открыла снимок листа. Дина увеличила третью строку.

— Таисия Рекут, — прочитала она. — Не мертва. Я принимала её после обморока в августе. Была анемия, следы частых венепункций. Она твердила, что ей нельзя появляться в городской больнице. Потом её увезли до окончания обследования под видом родственников.

— Вы сообщили? — спросил Марк.

— Я составила акт. Его отозвали через сутки. Начальник сказал: «Не ваше дело». Угадайте, кому принадлежала машина?

Вера и Марк переглянулись. Вера первой отвела взгляд. Не нравилось ей, как быстро между ними возникало это молчаливое понимание.

Дина достала из кармана конверт. Внутри лежала копия медицинской карты с отметкой о пациентке без документов и рукописной фразой: «Не просите меня остаться. Они записали, что я умерла».

— Согласие на изъятие материала у неё проверяли? — спросила Вера.

— Никто не мог ответить. Вот где дело уголовное, а не только мистическое. Человек имеет право отказаться. Даже если ему приходится сдавать кровь ради другого человека. Даже если другой без неё умрёт.

Марк кивнул. На коже у его виска выступила почти незаметная испарина. Вера поняла: он слушает слова Дины с сосредоточением человека, которому самому придётся принять неприятное решение.

Дина повела их в небольшой кабинет рядом с приёмным отделением. На полу стоял обогреватель, в окне виднелись пожелтевшие ветви липы. Здесь было легче говорить, чем в коридоре, где каждую фразу могли принять за нарушение служебной тайны. Дина положила карту Таисии на стол, но закрыла рукой часть с медицинскими сведениями.

— Я могу показать вам только то, на что у меня есть законное основание, — предупредила она. — Это не повод присвоить весь чужой анамнез. Вы оба слишком любите списки.

— Я люблю списки, которые можно сверить, — сказала Вера.

— А я списки тех, кто ещё жив, — ответил Марк.

Дина посмотрела на него с холодным интересом.

— Тогда начнём с простого. Как по закону выглядит добровольная процедура для ночного гражданина?

Он заговорил спокойно, словно давал показания студентам-медикам: осмотр донора; отдельное согласие на конкретную сдачу; информация о количестве крови и целях использования; право отказаться без давления; обязательный интервал между процедурами; лабораторный контроль и учёт использования полученного материала. Система должна была защищать и того, кто отдаёт кровь, и того, кому она нужна.

— А если донор не хочет быть узнанным? — спросила Вера.

— Личность знает медицинская служба и уполномоченный аудитор, но не получатель крови. Ночной не имеет права искать человека по чужому воспоминанию или адресным данным. Это было одним из важнейших условий Пакта.

— И вы его подписывали?

— Нет. Я тогда был в Невене недавно, а переговоры вели старшие общины. Но участвовал в пересмотре закона спустя тридцать лет. По моему настоянию туда внесли запрет на «соглашения навечно».

Дина постучала пальцем по документу.

— Здесь стоит формула именно такого соглашения. Не слово «навечно», конечно. «Необратимое распоряжение до завершения попечительства». В юриспруденции полно красивых способов не произносить то, что делаешь.

Вера переписала формулировку. У неё возникло неприятное чувство: система насилия не была спрятана где-то за городом под ржавыми замками. Её язык печатали на официальных бланках. Его дополняли сносками. Для него находили более мягкие слова на очередном заседании комитета.

С дверью кабинета едва не столкнулась женщина в тёмно-зелёном халате. Она выглядела на пятьдесят с небольшим, волосы были туго стянуты в пучок. Увидев Марка, женщина остановилась.

— Ночной регистратор, — сказала она. — Какая честь. Кого на этот раз нам велено не замечать?

— Ольга Сергеевна, — резко произнесла Дина, — мы обсуждаем карту пациентки.

— Вот именно. По этой карте мне пришёл запрос: удалить сведения о посещении отделения. Ссылаются на акт о защите персональных данных умершей. Я отказалась. Теперь завотделением велел провести внутреннюю проверку. Интересно, кто у нас умер — пациентка или закон?

Вера шагнула вперёд.

— Вы сохранили запрос?

— На своей служебной почте. Кому вы нужны?

— Я реставратор архива. Пытаюсь установить, почему женщина, признанная мёртвой, зарегистрирована как донор через семь лет после смерти.

Врач посмотрела на неё, потом на Марка. Её гнев чуть стих.

— У меня была такая пациентка. Отёки, слабость, железо почти на нуле. Она боялась назвать адрес и просила позвонить брату. Через два часа явились люди с документом о переводе. Бумага была правильная. Печать настоящая. А рука у пациентки дрожала так, что она не могла даже расписаться в получении вещей. Я сказала, что транспортировать её опасно. Мне ответили: «Спасибо за мнение».

— Вы видели, кто подписал перевод? — спросила Вера.

Ольга прищурилась.

— Имя помню. Велич. Но у нас очень многие бумаги подписаны чужой рукой. Я не стала бы обвинять человека только по печати.

Она произнесла последнее, глядя прямо на Марка. Он не попытался отвести глаза.

— Вы правы, — ответил он. — Но я обязан объяснить, почему допустил доступ к своему имени.

Ольга коротко кивнула, как врач, принимающий честное, но бесполезное признание.

— Тогда объясняйте не мне. Моей пациентке. Если найдёте её живой.

После её ухода Дина достала из шкафа старый закон о ночном донорстве. На полях документа были карандашные пометки, которыми кто-то выделял основания для отказа в процедуре. Вера узнала отцовскую манеру писать цифры — с короткими горизонтальными линиями в семёрках. Обложка оказалась подписана его именем. Дина удивлённо подняла брови.

— Я принесла эту книгу из архивного отдела больницы ещё в университете. Мне её дал старый преподаватель, когда я писала работу о согласии на медицинские вмешательства. Не знала, что это принадлежало твоему отцу.

Вера провела по буквам пальцем. Отец не появился чудом; просто мир внезапно оказался полон следов его заботы, которых никто раньше не связывал между собой.

На одном развороте Лев выделил фразу: «Право на отказ сохраняется при любом состоянии здоровья получателя». Рядом написал: «Если нет права отказать, нет и добровольной помощи». Вера положила книжку на сканер. Ей захотелось на секунду показать эту страницу Марку как обвинение, но она увидела, что он уже читает её.

— Он спорил со мной из-за этой формулировки, — сказал Марк. — Я тогда предлагал исключение на время катастрофы. Лев отвечал: исключение останется после катастрофы, и люди привыкнут считать его нормой.

— Оказался прав, — произнесла Дина.

— Да.

Вера смотрела на необычную усталость его лица. Смертному человек может изменить взгляды за одну жизнь, потом состариться вместе со своими ошибками. Марк был вынужден снова и снова переживать себя прежнего, даже не всегда помня причину своих решений. Бессмертие не делало его мудрее автоматически. Возможно, напротив: оно позволяло слишком долго оттягивать признание ошибки.

— Почему ночные вообще согласились жить по человеческим законам? — спросила Вера.

— Потому что цена свободы хищника была слишком высокой, — ответил он. — До Пакта мы прятались. Иногда кормились с согласия, иногда пользовались бедностью и страхом. Голодающие нападали. Люди отвечали охотами, погибали и виновные, и невиновные. Закон был попыткой перестать делать вид, будто насилие — естественная плата за существование одной из сторон.

— А донорам платят?

— Компенсируют расходы и время по общим медицинским правилам. Не за миллилитры крови. Прямая плата за дозу запрещена: иначе самые бедные всегда будут чувствовать, что не имеют права отказаться.

— Значит, фонд обходит сразу два запрета: покупает людей долгами, а затем объявляет их несуществующими.

— Похоже на то.

Вера внесла в тетрадь новую колонку: «Кому выгодно». Рядом — «Кто контролирует печать», «Кто получает прибыль», «Кто обязан был проверять». До этой минуты дело казалось ей историей одной неправильной подписи. Теперь стало ясно, что это система из врачей, бухгалтеров, чиновников и людей, которым выгодно не замечать того, что они видят. Чтобы её разрушить, не хватит найти одного злодея и заставить признаться.

Дина закрыла карту.

— Мне нужно возвращаться в отделение. Вы не можете пользоваться этой историей как оружием в личной войне. Если Тая жива, она имеет право решать, что говорить и кому. Если нет… — Подруга остановилась, подыскивая слова. — Если нет, её тело не становится уликой без имени. Помните об этом, когда пойдёте в Палату.

Вера кивнула. Она понимала, что Дина говорит не только о Таисии, но и об отце. Семнадцать лет она искала доказательства смерти Льва и иногда ловила себя на страшной мысли: нашёлся бы хотя бы какой-нибудь ясный конец. Теперь у неё появился шанс узнать больше. И она не хотела превращать судьбы остальных в разменную монету ради своего ответа.

В коридоре их остановил охранник больницы и попросил показать документы. На груди у него висел свежий бейдж с гербом городской Палаты. Вера замерла; над входом появилась ещё одна камера. Марк достал лицензию и спокойно спросил основание проверки. Охранник промямлил о новом порядке, который якобы действует с утра.

— Приказ опубликовали? — спросила Вера.

— Нам передали устно.

— Тогда запишите мои паспортные данные в журнал посетителей, укажите своё имя и номер распоряжения, — сказала она. — Я буду рада получить копию, когда она появится.

Охранник смутился. На секунду в его лице мелькнула обыкновенная злость человека, которому приходится защищать распоряжение, которого он сам не читал. Он пропустил их.

— Ваш отец говорил точно так же, — заметил Марк на улице.

— Не надо делать из этого комплимент.

— И не собирался.

Она посмотрела на него. Он неожиданно улыбнулся — едва заметно, без осторожной официальной вежливости.

— Иногда вы похожи на него как два одинаково неудобных вопроса, — сказал Марк.

Вера не улыбнулась в ответ. Но в её записной книжке появилась новая строка: «Марк помнит отца. Проверить, что именно». Это было первое упоминание его имени без слова «подозреваемый» рядом.

Вера открыла в тетради новую страницу и написала: «Согласие не должно переживать волю человека». Она понимала, что формулировка юридически не безупречна, но в ней была правда, которую невозможно скрыть длинным договором. Марк заметил запись и попросил разрешения добавить своё замечание. Она подвинула тетрадь.

«Без проверки согласия не бывает законного кормления», — написал он, затем поставил рядом дату.

— Даже если ты умрёшь от голода? — спросила Вера.

— Особенно тогда. Иначе страх смерти станет разрешением на всё.

Она посмотрела на него уже не как на человека с фамилией, написанной под старым приказом, а как на того, кто наконец произнёс условие собственного существования. Верить этому пока было нельзя. Но теперь было с чем сверять его поступки.

В это утро Вера впервые увидела Палату ночного надзора изнутри. В холле стоял металлический макет города: районы отмечались маленькими огнями, зелёные указывали лицензированные станции крови, жёлтые — госпитали, красные — запретные зоны забора. Развлекательный экран рассказывал посетителям, как общество научилось сосуществовать с ночными гражданами. На фотографии в центре Марк Велич пожимал руку Ирине Ратовой; у него было то же лицо, что сейчас, только глаза казались спокойнее.

— Давно снимали? — спросила Вера.

— Девять лет назад. Помню костюм. Не помню день.

Она не нашла ответа.

Палата работала с восьми. Вера представилась реставратором, сообщила о подозрительных бланках и потребовала регистрационный журнал. Невысокий чиновник за стойкой не стал спорить. Он проверил фамилию в компьютере, кивнул и попросил подождать в комнате для заявлений. Марк, стоявший за её спиной, незаметно положил на стойку свою лицензию.

— Я присутствую как уполномоченный регистратор, — сказал он.

Чиновник побледнел. Он указал на дверь не комнаты для заявлений, а бокового коридора. За прозрачной перегородкой Вера увидела женщину лет шестидесяти с серебристой причёской. Ирина Ратова подняла глаза от бумаг, встретилась взглядом с Марком и улыбнулась почти ласково.

— Старые друзья, — прошептала Вера.

— Старые обязанности, — ответил он.

Ратова встретила их за столом без единого лишнего предмета. Её кабинет пах дорогим чаем и чистыми, идеально сухими папками. Она попросила Веру сесть, выразила сочувствие в связи с «недоразумением» в архиве, пообещала внутреннюю проверку. Марка она не попросила ни о чём.

— Ваш отец был талантливым человеком, Вера Львовна, — сказала Ратова. — Слишком талантливым для города, который предпочитает спокойствие.

— Вы знали его?

— Он задавал неудобные вопросы. Как и вы. В вашем случае, надеюсь, всё закончится без беды.

— Это угроза или добрый совет?

— Вы воспринимаете заботу как принуждение. Понимаю: архивы воспитывают подозрительность.

Вера положила на стол не оригинал, а фотографию документа. Ратова рассматривала её недолго.

— Подделка, — заключила она. — В Палате таких форм не существует.

— Значит, вы разрешите независимую экспертизу?

— Разумеется. После передачи оригинала под нашу охрану.

— А вы дадите мне расписку с номером поступления, временем и именем ответственного?