Исповедь Быть Избранная

Мать не вмешивалась. У неё был свой инструмент, прут из сирени. Гибкий, тонкий, он свистел в воздухе перед тем как ударить, этот звук я узнавала раньше любого другого. Она хлестала по рукам и по ногам. После оставались тонкие синие рубцы, которые долго не проходили. Потом она же прикладывала мокрую тряпку к этим рубцам и плакала. Я не понимала, зачем. Тряпка была холодная и пахла сыростью. Я молчала и ждала, когда она уйдёт.

В школу я не ходила после таких дней. Не потому что не хотела. Потому что нельзя было показываться. Следы на руках видно. Учителя смотрят. Я сидела дома и слышала, как за окном идут одноклассники, их голоса долетали через мутное стекло, и я смотрела на тетрадь и рисовала звёзды. Не учебные. Просто звёзды, много, разной величины, одну за другой, пока страница не покрывалась ими вся. Не знаю зачем. Руки сами тянулись рисовать именно это.

Зима была отдельным испытанием. Отец выгонял на снег босиком. Открывал дверь и просто показывал. Иди. Я шла. Снег под ногами был спрессованный, твёрдый и ещё не такой страшный первые несколько секунд. Потом начинало жечь. Ступни переставали чувствовать холод и начинали чувствовать боль, это разные вещи, и боль была острой, как будто стоишь на стекле. Я стояла и смотрела на своё дыхание, оно клубилось белым паром в морозном воздухе, и я следила за этим паром как за единственным, что было моим в тот момент. Дыхание моё, и оно никуда не девается.

Переносицу он разбил случайно или не случайно, я так и не решила. Лбом. Резкое движение головой вперёд, и всё. Кровь пошла сразу, горячая, с металлическим привкусом на губах. Я зажала нос ладонью и смотрела, как кровь проступает между пальцами. Не заплакала. Просто смотрела.

Где-то в то время и появился счёт.

Я не помню, кто научил. Может, никто. Может, само пришло. Когда я понимала, что иду домой и там что-то будет, я начинала считать. От десяти до одного, потом снова от десяти до одного, и так десять раз подряд. Медленно, про себя, каждую цифру проговаривала как слово. Десять. Девять. Восемь. Руки шли сами, ноги шли сами, а я была где-то внутри этого счёта, как в трубе, где нет ничего, кроме цифр. Это работало. Не всегда, но часто. Я приходила домой, а они спали. Или отца не было. Или что-то случалось, из-за чего про меня забывали. Я не анализировала тогда, почему работает. Просто считала. И это было моё.

В школе была своя война.

Меня приняли в пионеры последней. В классе. Я помню этот день, стоим в линейку, называют имена, повязывают галстуки, все нарядные, все торжественные, и я жду. Называют не меня. Не меня. И снова не меня. Потом всё-таки называют, последней в ряду, и я выхожу и чувствую на себе взгляды, в них нет злости, что почти хуже. В них просто равнодушие. Как будто это было ожидаемо.

Дразнили за одежду. За то, что не такая. Я ходила с опущенной головой и сутулилась, и это делало меня удобной мишенью, потому что, когда человек уже сам согнулся, ударить проще. Я не умела ещё тогда держать спину прямо. Учебники меня не интересовали совсем. Я сидела на уроках и рисовала звёзды в тетрадях, и учителя делали вид, что не замечают, потому что замечать было лень.

Одноклассница предложила заплести мне волосы. Я согласилась. Сидела смирно и чувствовала, как её пальцы делают что-то у меня на голове, я не видела что, просто чувствовала тягу и тепло чужих рук. Потом засмеялись. Несколько человек сразу. Она вплела в косу бумажки, свёрнутые трубочками, и вся эта конструкция торчала у меня из головы как что-то бесформенное и смешное. Смех был громкий, с той особой детской жестокостью, которая не знает меры.

Что-то переключилось.

Не злость. Точнее не только злость. Что-то более холодное и точное. Я встала, обернулась к ней и ударила. Потом ещё раз. У неё пошла кровь из носа, и я смотрела на эту кровь и не чувствовала страха, только странную тихую ясность, как будто что-то наконец встало на своё место. Меня поставили на учёт. Вызвали мать. Мать пришла молчаливая, с каменным лицом, и я знала, что будет дома. Но в тот момент мне было всё равно. Что-то изменилось в тот день, необратимо и навсегда. Я поняла: я умею. Я умею давать сдачи. И это знание осталось во мне, как ещё один инструмент выживания, рядом со счётом от десяти до одного.

Старшие приставали тоже. Сильнее меня, это правда. Запугивали, теснили в угол. Я думала тогда: почему именно я. Смотрела на других девочек и не понимала, почему они идут по улице спокойно, а меня всегда кто-то замечает. Какая-то девочка на дискотеке, куда я впервые пришла, вышла специально из толпы и встала передо мной. Что ты из себя строишь, сказала она. Ты никто. Я была худая, маленькая. Но я не отступила. Что-то в том, как я стояла, её остановило. Я и сейчас не могу объяснить, что это было. Просто взгляд. Просто то, что я не опустила глаза.

Отец, увидев однажды синяк на моём лице, сказал коротко: ты пацанка. Это было не осуждение и не похвала. Просто констатация. Он смотрел на меня в тот момент с чем-то похожим на удивление, как будто увидел впервые. Потом отвернулся и больше ничего не сказал.

Я жила между двумя видами боли. Одна была дома, предсказуемая, ритмичная, с кабелем и солью и мокрой тряпкой после. Другая была снаружи, в школе, на улице, непредсказуемая и потому страшнее. Но я выработала против неё то же самое средство, что против первой. Не убегать. Стоять. Считать внутри, если нужно. Смотреть прямо.

Звёзды в тетрадях множились. Я рисовала их везде, на полях учебников, на обёрточной бумаге, на запотевшем зимой стекле пальцем. Зачем, не знала. Просто рисовала. Рука тянулась к этой форме снова и снова, пятиконечной или шестиконечной, большой или маленькой, одной или в россыпи. Как будто что-то внутри знало язык, которого я ещё не выучила. И этим языком были звёзды.

Глава 4. Между мирами

Мне было шесть лет, когда кто-то начал ходить по моей кровати.

Не рядом. Именно по кровати. Я лежала под одеялом, в темноте, и слышала, как пружины продавливаются под чьим-то весом. Мягко, ритмично, с той особой пружинистостью, которая бывает только когда кто-то прыгает или переступает с ноги на ногу. Запах в комнате был обычный: пыль, деревянные стены, чуть кислый запах старого матраса. Всё обычное. Только звук был не обычный. Я лежала, не двигаясь, и слушала, как что-то невидимое ходит по моей постели в двух сантиметрах от моих ног, и одеяло чуть подрагивало от этих шагов.

Я не закричала. Даже не позвала никого. Не знаю почему. Может, уже тогда понимала: позову, и оно уйдёт. А я хотела слушать. Хотела понять.

Потом всё прекратилось так же внезапно, как началось. Пружины успокоились. Тишина вернулась, но другая, уже не пустая. Как будто кто-то ушёл, но оставил после себя след в воздухе, тёплый и почти осязаемый. Я ещё долго лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту потолка. Сердце билось ровно. Страха не было. Было что-то похожее на любопытство и одновременно что-то похожее на узнавание, будто это уже было, просто я не помнила, когда.

Утром я не сказала никому. Это стало правилом, хотя я не формулировала его словами. Просто знала: некоторые вещи остаются внутри.

Коты появились позже. Или раньше, я уже не могу восстановить порядок точно, потому что эти события не выстраиваются в линейку, они существуют как отдельные острова в памяти, каждый со своей погодой.

Мы шли с одноклассницей по полю. Лето, сухая трава под ногами шуршала и пружинила, воздух пах нагретой землёй и чем-то травяным, острым. Впереди было ровное место между двумя участками, и на этом месте сидели коты. Много. Я не считала, но их было много, разных, рыжие и серые, и чёрные, и полосатые, в разных позах, некоторые смотрели в одну сторону, некоторые в другую, один сидел очень прямо, как сидят только когда ждут чего-то важного. Я остановилась. Я смотрела на них, и они были совершенно настоящими, объёмными, отбрасывали тени.

Я спросила подругу: видишь?

Она посмотрела туда же, куда смотрела я, и сказала равнодушно: там ничего нет.

Я не стала настаивать. Мы пошли дальше, и я чувствовала, как коты смотрят мне вслед, всем своим неподвижным многочисленным взглядом. Оглянулась один раз. Они сидели. Потом дорога повернула, и я их больше не видела.

Что это было, я тогда не спрашивала себя. В шесть, в семь, в восемь лет не спрашивают зачем. Принимают. Мир был именно таким: с котами на пустом поле и шагами на кровати и ещё многим другим, о чём не говорят вслух.

Вода стала отдельной историей.

В реке я плавала как все, это было обычным летним делом, деревенские дети проводили в воде половину лета. Но однажды что-то случилось. Я ушла под воду, как ухожу всегда, и там что-то изменилось. Не во мне, не в воде, а в пространстве между мной и водой. Обычно под водой считаешь секунды, тело само ведёт счёт, потому что лёгким нужен воздух, это закон. Здесь закон не работал. Я была под водой и не нуждалась ни в чём. Река пахла илом и водорослями, этот запах был отчётливым и близким, и я дышала им, именно дышала, не задерживала дыхание. Вода вокруг была зелёная и светлая, солнечные пятна двигались по дну, мелкий песок чуть шевелился. Я висела в этой зелёной тишине и не чувствовала никакой срочности. Ни страха, ни нехватки.