Паскье Этьен-Дени. Мемуары

[56] **Сарест (Sareste).** Французский юрист, профессор права; сведений о нём сохранилось мало. Паскье упоминает его лекции по «Общественному договору» Руссо как характерную черту эпохи.

[57] **«Общественный договор» (Du contrat social).** Трактат Ж.-Ж. Руссо (1762), излагающий теорию народного суверенитета. Использование его как учебника права в коллеже характеризует дух эпохи.

[58] **Счётная палата (Cour des comptes).** Высший финансовый суд Старого порядка; ведала проверкой государственных расходов.

[59] **Палаты косвенных сборов (Cours des aides).** Судебные органы, разбиравшие дела, связанные с косвенными налогами.

[60] **Вобан (Sébastien Le Prestre de Vauban, 1633–1707).** Знаменитый французский военный инженер, маршал Франции, строитель крепостей. Его имя стало нарицательным для обозначения военно-инженерного гения.

[61] **Политехническая школа (École polytechnique).** Основана в 1794 году; первоначально готовила инженеров и артиллеристов. Упоминание её в контексте XVIII века — анахронизм, но характерный для автора, писавшего в XIX веке.

[62] **Председатель Саррон (Jean-Baptiste Saron).** Член Парижского парламента, астроном-любитель; сведений о нём сохранилось мало.

[63] **Диони дю Сежур (Dionis du Séjour, 1734–1794).** Французский математик и астроном, член Парижского парламента; автор работ по геометрии и астрономии. Казнён при Терроре.

[64] **Ферран (Antoine-François Ferrand, 1745–1828).** Французский магистрат, советник Парижского парламента; составитель ремонстраций. Впоследствии эмигрировал. Упоминается также во второй главе.

[65] **Фавье (Jean-Louis Favier, 1711–1784).** Французский драматург и литератор; автор комических опер. Сведений о его авторстве «Поля и Виргинии» не сохранилось; вероятно, Паскье имеет в виду оперу, а не роман.

[66] **«Поль и Виргиния» (Paul et Virginie).** Роман Жака-Анри Бернардена де Сен-Пьера, опубликованный в 1788 году. Г-н Фавье — вероятно, имеется в виду Жан-Луи Фавье, автор комических опер; его авторство «Поля и Виргинии» — ошибка памяти Паскье (роман написан Бернарденом де Сен-Пьером). В 1790-х годах действительно существовала опера «Поль и Виргиния» (Лёзёр, 1794), но Паскье говорит о событиях до 1788 года, так что это, вероятно, ошибка памяти — если только не имелась в виду более ранняя постановка.

[67] **Лицей (Lycée).** Публичные лекции по литературе, наукам и искусству, открытые в Париже в 1785 году. Не путать с современным лицеем как типом учебного заведения. Лицей был основан по инициативе Жана-Франсуа де Лагарпа и других литераторов; лекции читались в помещении на улице Сент-Оноре.

[68] **Лагарп (Jean-François de La Harpe, 1739–1803).** Французский драматург, поэт, критик; профессор Лицея. В 1801 году опубликовал «Литературную переписку», где воспроизвёл обвинения против деда Паскье.

[69] **Фуркруа (Antoine-François de Fourcroy, 1755–1809).** Французский химик и политический деятель; профессор Лицея. Сподвижник Лавуазье; в эпоху Революции — член Конвента, организатор системы образования.

[70] **Гара (Dominique-Joseph Garat, 1749–1833).** Французский писатель и политический деятель; профессор Лицея. В эпоху Революции — министр юстиции, член Конвента.

[71] **Парсьё (Antoine de Parcieux, 1703–1768).** Французский математик и инженер; сведений о его лекциях в Лицее сохранилось мало. Возможно, Паскье имеет в виду другого профессора.

[72] **«Путешествие молодого Анахарсиса» (Voyage du jeune Anacharsis en Grèce).** Сочинение аббата Жан-Жака Бартелеми (1716–1795), опубликованное в 1788 году; описывает путешествие скифского мудреца Анахарсиса по Греции IV века до н. э. Имело огромный успех, считалось образцом исторического романа.

[73] **Дворец (Palais).** Дворец правосудия в Париже, где заседал Парижский парламент; «волновали Дворец» — то есть обсуждались в судебных кругах.

Глава 2

# ГЛАВА ВТОРАЯ

Вступление советника Паскье в Парламент. — Собрание нотаблей. — Министерство г-на де Калонна, затем г-на де Фуркё и, наконец, г-на де Бриенна. — Сопротивление Парламента эдиктам. — Состав этой корпорации. — Большая палата. — Большая скамья президентов с шапками. — Гг. де Сен-Фаржо, д'Алигр, де Трюден. — Парламент требует Генеральных штатов. — Изгнание герцога Орлеанского. — Заключение советников Сабатье и Фрето. — Продолжение войны между Парламентом и Двором с 1787 по 1788 год. — Захват и арест советников д'Эпремениля и Гоислара де Монсабера. — Эдикт о созыве Генеральных штатов. — Отставка г-на де Бриенна; самоубийство г-на де Ламуаньона. — Возвращение к делам г-на Неккера. — Г-н аббат Сьейес. — Открытие Генеральных штатов. — Рассуждения о режиме, предшествовавшем Революции. — Счастливое положение Франции с 1783 по 1789 год. — Развращённость Двора: чрезмерная роскошь, расшатанность нравов, дух безрелигиозный, фрондёрский и утопический.

Я был принят советником в Парижский парламент[1] на двадцатом году жизни. Это было в январе 1787 года, в тот момент, когда объявление о собрании нотаблей[2] занимало все умы.

Г-ну де Калонну[3] понадобились повелительные грамоты[4], чтобы заставить зарегистрировать его последний заём в 80 миллионов; ему нужно было ещё 60 миллионов, чтобы расплатиться за 1786 год; не смея вновь предстать перед Парламентом, он придумал собрание нотаблей, от которого надеялся получить для своих различных проектов своего рода национальную санкцию, которая поставила бы его выше парламентского сопротивления; он рассчитывал добиться одобрения замены налога «двадцатин»[5] на постоянную земельную субвенцию[6], распределяемую в равных пропорциях на все виды имущества, в том числе на имущество духовенства. Он хотел также отодвинуть заставы на границах королевства, окончательно отменить личную барщину[7], заменив её денежной повинностью, справедливо распределённой.

Чтобы облегчить принятие этих перемен, он предлагал учреждение провинциальных собраний[8] во всех провинциях, не имевших собственных штатов[9]. Эти взгляды могли быть хороши, но г-н де Калонн отличался легкомыслием, из-за которого не сумел принять необходимые меры, чтобы обеспечить их принятие. Он недостаточно следил за составом этого собрания и допустил в него, по настояниям, которым не сумел воспротивиться, тех, кто мог причинить ему наибольшие затруднения. Именно там г-н де Лафайет[10] впервые выступил. Выбранная им почва была такова, что могла снискать ему общественное расположение. Он выступил за отмену lettre de cachet[11] и государственных тюрем. Вскоре он присоединил к этому требованию восстановление гражданского состояния протестантов и ближайший созыв депутатов нации.

Что до г-на де Калонна, его работа не была даже полностью завершена к моменту открытия собрания. В этот столь важный момент у него ещё была нерешительность в некоторых планах; это знали, и невозможно было этим не воспользоваться. Всем известно, как он был низвергнут нотаблями, которых сам созвал; как после весьма краткого министерства г-на де Фуркё[12] придворные интриги, выдвинувшие эту блистательную бездарность лишь для того, чтобы выиграть время и расставить другие батареи, добились наконец — несмотря на личную неприязнь Людовика XVI — назначения г-на де Бриенна[13], архиепископа Тулузского. Сначала он был назначен лишь на управление финансами, но вскоре стал главным министром[14].

Магистрат, исполнявший обязанности хранителя печатей[15], был расположен поддерживать его в его безумных предприятиях. Он носил одно из самых красивых имён магистратуры; ему удалось прослыть человеком незаурядных дарований, намного превышающих его действительную ценность. Г-н де Ламуаньон[16] в последние дни министерства г-на де Калонна заменил г-на де Миромениля[17]. Он давно питал надежду на это высокое положение; оно должно было обеспечить ему место канцлера[18], которое преклонный возраст г-на де Мопу[19] мог в любой момент сделать вакантным, и он рассчитывал на это наследство, чтобы поправить своё состояние, расстроенное самыми необдуманными расходами. Этот беспорядок можно было справедливо рассматривать как явный симптом упадка, в какой пришёл дух магистратуры, некогда столь ревностно оберегавшей уважение, какое ей обеспечивали серьёзность её нравов и строгий порядок её внутреннего уклада.

Как понять, например, что мадемуазель де Ламуаньон[20] была безутешна, выйдя замуж за единственного наследника рода д'Агессо[21], потому что этот брак не позволял ей быть представленной ко Двору? Было слишком очевидно, что г-н де Ламуаньон не откажет в содействии ни одному из актов, какие сочтёт необходимыми для сохранения положения, из которого не мог выйти, не низвергнувшись в пропасть. Итак, он отдался на службу архиепископу и обязался перед ним преодолеть, в случае нужды, все сопротивления парламентов и, в частности, Парижского парламента, в котором, как полагал, располагал могущественной поддержкой.

Укрепившись этой уверенностью, г-н де Бриенн, обеспечив насущные нужды созданием 6 000 000 ливров пожизненных рент, избавился от собрания нотаблей; чтобы удовлетворить свои обязательства, а также всё более настоятельные нужды в деньгах, он завладел всеми планами г-на де Калонна и составил эдикты, которые вскоре отнёс в Парижский парламент.

Учреждение провинциальных собраний и декларация о свободе торговли хлебом не вызвали затруднений; но иначе обстояло дело, когда явились эдикты о гербовом сборе[22] и о земельной субвенции. Тогда-то и проявилось великое сопротивление Парижского парламента. Я состоял в этой корпорации уже семь месяцев и видел, как с этим сопротивлением началась цепь событий, которые непрерывно вели нас к революции 1789 года.

В мои намерения не входит шаг за шагом прослеживать ход прений, возникших тогда между Двором и магистратурой. Я не хочу повторять то, что написано во всех «Мемуарах» того времени, что особенно подробно изложено, вплоть до мельчайших деталей, в сочинении г-на Салье[23], как и я, бывшего советником Парламента. Я хочу представить по этому предмету лишь несколько общих соображений, которые, как мне кажется, способны лучше помочь уяснить совокупность событий.

Парижский парламент был, без сомнения, опрометчив в своей оппозиции и особенно в средствах, какие употреблял, чтобы сделать её действенной. Он слишком легко уступил потребности в популярности, которой его природная серьёзность должна была бы воспротивиться. Он не довольствовался отказом в регистрации налогов; он объявил себя неспособным когда-либо их регистрировать, а это была величайшая ошибка, какую он мог совершить, ибо это значило распоряжаться будущим, которое ему не принадлежало.

Требовать Генеральных штатов как необходимой меры было более чем неосторожностью — это было насилием над королевской властью, и, согласно принципам магистратуры (я говорю здесь её языком, я становлюсь на её обычную точку зрения), она никогда не должна была позволять себе такого насилия. Итак, я не ослеплён относительно ошибок этого Парламента, частью которого я был; но, признавая их таким образом, я полагаю, что тем самым приобретаю право быть не менее искренним и относительно ошибок Двора. Я говорю «Двор», потому что тогда именно там находилось правительство. Сколько ошибок, сколько неловкости в его поведении! Г-н де Калонн берёт на себя инициативу всех нововведений, он даёт толчок и отказывается следовать движению, рождённому этим толчком.

А ведь это было единственным средством его направить; вместо того чтобы пустить в ход ловкость, он прибегает к силе; из всех пружин, какие он держит в руках, ему недостаёт как раз тех, в которых он должен был бы быть наиболее уверен.

С первых же дней Парламент от него ускользает — главным образом и почти исключительно потому, что он одновременно является Палатой пэров[24].

Чтобы сделать это вполне понятным, мне нужно войти в некоторые подробности о составе и внутреннем положении Парламента в ту эпоху.

Во главе корпорации стояла так называемая большая палата[25]; она не заключала в себе ни выдающихся талантов, ни личности, пользовавшейся очень высоким уважением. Изгнание 1771 года[26] ускорило конец или вызвало отставку многих старых магистратов; с той эпохи в большую палату вступали в сорок-пятьдесят лет, тогда как прежде это случалось лишь в пятьдесят-шестьдесят.

Большая скамья, то есть скамья президентов с шапками[27], была ещё занята великими именами магистратуры, подававшими пример самых почтенных добродетелей, но среди этих имён не было ни выдающихся заслуг, ни, в особенности, ораторского таланта, кроме г-на де Сен-Фаржо[28]; то ли из лени, то ли из страха скомпрометировать себя, то ли по другим ещё причинам, какие объясняет конец его поприща, г-н де Сен-Фаржо почти никогда этим талантом не пользовался.

Первое председательство занимал г-н д'Алигр[29], человек умный, довольно искусный как судья, но чья горячность в приумножении своего состояния уменьшила его авторитет. По этим различным причинам большая палата и магистраты, её составлявшие, не имели в остальной корпорации того веса, какой им должен был бы принадлежать.

Молодёжь сбросила ярмо своих старших. Предоставленная самой себе, увлечённая новыми идеями, она заключала в своих рядах нескольких счастливо одарённых людей, из которых многие даже могли слыть красноречивыми, но которые почти все были во власти горячности своего воображения. Не имея других руководителей, удивительно ли, что эта молодёжь была увлечена обаянием примеров, какие ей подавали величайшие имена Франции — Ларошфуко, д'Аркуры, Люины, д'Омоны, Люксембурги, Праслины[30] и столько других? В устройстве той эпохи было весьма примечательное обстоятельство: разнородные элементы, из которых состоял Парижский парламент как Палата пэров. Из ста пятидесяти магистратов не более половины принадлежало к семьям, издавна посвятившим себя высоким должностям магистратуры; другая половина происходила от магистратов второго разряда и из среды высших финансовых кругов. Все они призывались в собраниях палат делить свои функции с людьми, облечёнными высшими государственными достоинствами.

В прениях голос младшего советника следственной палаты[31] значил столько же, сколько голос старейшего герцога и пэра, даже принца крови, ибо принцы крови заседали в Палате пэров. Такое установление в монархии было, без сомнения, самым народным или самым либеральным, что можно вообразить, если употребить слово, закреплённое сегодня.

Однако эта кажущаяся либеральность могла — и даже должна была чаще всего — обернуться на пользу королевской власти, ибо влияние принцев крови и герцогов и пэров не могло не быть большим в корпорации, устроенной подобным образом, и естественно должно было принадлежать короне. Если же это влияние обращалось против неё, опасность, правда, становилась тем больше; но разве не всегда в этом была вина правительства? Его неловкость в этом отношении проявлялась не раз на протяжении восемнадцатого века. За пятьдесят лет видели, как герцоги и пэры, даже принцы крови, принимали участие в жалких распрях, почти всегда возбуждаемых совершенно ошибочными мерами, а иногда даже религиозными преследованиями. В этом смысле распри янсенизма и молинизма[32] были весьма серьёзны. Именно они особенно научили сопротивлению, приучили к нему умы в царствование Людовика XV. Несчастный Людовик XVI получил это прискорбное наследство.

В 1787 году почти всё выдающееся в пэрстве, почти всё, что соединяло с блеском этого высокого достоинства блеск ума образованного и изысканного, высказалось в Парламенте за сопротивление. Я хорошо помню, сколь могущественно было в умах молодых магистратов обаяние, какое они находили в следовании подобным вождям. Они вдруг увидели себя в партийной связи с этими великими именами, с этими крупными фигурами; а известно, до какой степени партийный дух сближает, даже стирает различия между сословиями. Столь обольстительная и столь непривычная близость легко вскружила головы; немногого требовалось, чтобы нас привлечь: приветливое слово, любезность, с какой считались с нашим мнением, быстро разрешали затруднение; затем, когда мы возвращались в свои дома, наши умы ещё оживлялись воспоминанием обо всём, что происходило в собраниях палаты. После этих собраний нас было человек двадцать, и мы обычно обедали вместе, чаще всего у нашего коллеги г-на де Трюдена[33], который позже сложил голову на эшафоте.

Люди более ловкие или более радикально настроенные, чем другие, заботились о том, чтобы разжигать наш пыл. Так, на одном из этих обедов, в котором участвовал г-н д'Эпремениль[34], г-н аббат Сабатье[35], довольно близко связанный с герцогом Орлеанским[36], впервые произнёс слово «Генеральные штаты». Это слово сначала нас удивило, но вскоре оно приобрело популярность. Когда через несколько дней оно было повторено в собрании палаты, его приняли по-разному; но, быть может, не было скамьи, где оно вызвало меньше удивления, чем на скамье гг. пэров. Серьёзные умы большой палаты были им встревожены. Я хорошо помню, что сказал мне тогда один из этих старых магистратов, который, проходя за моей скамьёй и заметив, что я довольно разгорячён, остановился и сказал: «Молодой человек, подобная идея часто выдвигалась во времена вашего деда; вот что он нам всегда тогда говорил: „Господа, это не детская игра; в первый раз, когда Франция увидит Генеральные штаты, она увидит также страшную революцию“».

Это предостережение и многие другие, какие нам давали люди, чьи советы имели однако некоторый вес, заставляли колебаться немалое число из нас. Большинство было увлечено ошибочным шагом человека талантливого, который в этот день положил начало целому ряду неловкостей, совершённых им с тех пор. То был г-н Ферран[37]. Он говорил хорошо, был уважаем и имел влияние; именно он обычно составлял ремонстрации[38]; он вообразил, что для отклонения требования Генеральных штатов следует показать, насколько существование Парламента неизбежно ослабнет с появлением Штатов.

Эта идея, которая могла бы произвести впечатление на некоторые спокойные и размышляющие умы, если бы он, взяв их поодиночке, ловко им её представил, произвела на массу собрания действие, прямо противоположное тому, какого он ожидал. С той минуты, как наш интерес был ясно поставлен на карту, мы не увидели ничего прекраснее, чем принести его в жертву тому, что считали общественным благом. Великодушные чувства овладели нами, и не было никакого средства нас удержать. С этого дня я начал свои наблюдения за многочисленными собраниями. Эта черта меня поразила, и я с тех пор не раз о ней вспоминал.

Итак, Парламент потребовал Генеральных штатов и объявил себя неспособным вотировать налог. Известно о его переводе в Труа[39] и о том, как он оттуда вернулся, образовав настоящую коалицию со всеми другими парламентами Франции. Два месяца спустя министерство возобновило борьбу. Когда переговоры только что шли так успешно, оно сочло уместным — без тени необходимости и когда этого менее всего ожидали — прибегнуть к силе и насилию. Без всякого предварительного предупреждения, по окончании каникул, когда члены Парламента едва собрались, оно заставило Короля провести королевское заседание, на которое были принесены два важнейших эдикта: один устанавливал гражданское состояние протестантов, другой учреждал последовательные и постепенные займы на пять лет. Эти займы вместе составляли 420 миллионов. Эта последняя мера была, несомненно, одной из самых смелых. Её принятие предполагало абсолютное доверие к правительству, а это доверие могло установиться лишь при предварительном представлении наиболее искусно задуманного финансового плана, исполнение которого было бы полностью обеспечено.

По-видимому, чтобы внушить доверие в этом отношении, эдикт — ещё одна неосторожность — содержал обещание созыва Генеральных штатов до истечения пяти лет. Приманка была слишком грубой и никого не обманула. Король предоставил каждому свободу выразить своё мнение, и эдикт был весьма сильно оспорен. Но голоса не были подсчитаны. Многие полагали, что если бы их подсчитали, большинство было бы благоприятным. Я, однако, так не думаю. И после обсуждения, свободного лишь по видимости, канцлер по приказу Короля объявил о регистрации в порядке лит-де-жюстис[40].

Тогда-то г-н герцог Орлеанский, протестуя против этого насилия, потребовал, чтобы в реестр было по крайней мере занесено, что это было по особому повелению Его Величества. Таков был его первый явный акт оппозиции. Он имел высокую важность. Никогда правительство не давало своим противникам более удобного случая.

Этот открытый бунт произвёл большое впечатление на публику и одновременно вызвал при Дворе самое яростное раздражение. Герцог Орлеанский был на следующий день изгнан в Виллер-Котре[41], и, чтобы ничто не ускользнуло из того, что могло разгорячить умы, два советника Парламента, гг. Сабатье и Фрето[42], были схвачены и отвезены в крепости. У них не было иной вины, кроме того, что они воспользовались разрешением, данным им Королём, свободно выразить своё мнение перед ним. Я присутствовал на этом королевском заседании, и, без сомнения, едва ли нужно говорить, сколь живо было впечатление, какое у меня от него осталось, и сколь возмущён я был его последствиями. Если я отмечаю свои впечатления и чувства по этому случаю, то потому, что, не будучи в сущности в ту эпоху подвластен какому-либо установившемуся политическому мнению, очевидно, что то, что я испытывал, должно было не менее живо ощущаться массой граждан.

Я, однако, не скрываю, что мой молодой ум был сильно потрясён талантом наших ораторов, что я, более всего, был в упоении от таланта г-на д'Эпремениля. Он превзошёл самого себя на королевском заседании и избежал насильственной меры, поразившей его двух коллег, лишь благодаря волнению, какое вызвал у самого Короля. Ещё один член Парламента был, как и он, избавлен от министерской мести по собственной воле Короля. То был г-н Робер де Сен-Венсан[43]. Факт примечателен, ибо даёт новое доказательство добросовестности Людовика XVI. Г-н де Сен-Венсан говорил с большей горячностью, чем кто-либо, но язык его был фамильярным, даже грубым, и Король счёл, что увидел в нём черты честности и прямоты, каких не мог признать в медоточивом тоне г-на Фрето и в остроумных оборотах г-на аббата Сабатье. Этот последний, впрочем, слыл одним из тайных советников г-на герцога Орлеанского.

Король сам защитил г-на де Сен-Венсана перед своими министрами, которым уступил двух других. Этот несчастный государь в этой парламентской сцене показал себя далеко не с лучшей стороны. Его волнение во время речи г-на д'Эпремениля послужило лишь доказательством, что у него не хватало мужества следовать собственным впечатлениям, а во время протеста герцога Орлеанского он сумел лишь произнести тоном, весьма мало королевским, несколько слов о том, что такова его воля.

Стало очевидно, что близкий созыв Генеральных штатов неизбежен.

Итак, если бы правительство обладало малейшей прозорливостью, оно занялось бы лишь средствами прийти к этому созыву без слишком больших потрясений и сохранив в своих руках достаточно силы, чтобы противостоять бурям, какие могло вызвать это событие. Г-н д'Эпремениль сделал на королевском заседании предложение, которое в этом смысле было наилучшим из всего, что Парламент мог предложить. Он соглашался на регистрацию займов на первые два года, но при условии, что Король формально обещает созвать Штаты в 1789 году. Именно это предложение и поколебало Короля. Его министры это увидели, и, быть может, страху, какой они от этого испытали, следует приписать ту поспешность, с какой они подтолкнули Его Величество к мерам, какие не оставляли больше шансов для переговоров.

Война между Парламентом и Двором продолжалась до конца 1787 года и в первые месяцы 1788 года. Эта война велась со стороны Парламента с умеренностью в формах и в языке, что весьма возвысило в глазах публики преимущества его положения. Его личная ссора не помешала ему исполнять свой долг перед Государством, государем и частными лицами; и он не впал вновь в ошибку, какую совершил в другие эпохи, — прерывать отправление правосудия. Напротив, он, казалось, удвоил деятельность, чтобы удовлетворить всему, чего от него ожидали. Занимаясь после королевского заседания эдиктом о гражданском состоянии протестантов, он сделал это с похвальной мудростью. Когда были потребованы некоторые изменения в редакции, г-н де Мальзерб[44], автор эдикта, поспешил поддержать предложение в королевском совете, и эдикт был зарегистрирован почти единогласно.

Этот факт весьма достоин внимания: Парижский парламент был, быть может, в ту эпоху собранием людей, в котором было больше всего религиозных принципов и наибольшая привязанность к религии наших отцов. Эти принципы соединялись с большим просвещением, и тем более приходится сожалеть, что столь драгоценное преимущество было так скоро презрено и обращено в ничто.