Территория океана

Значит, выход один. Придётся идти к ним. К людям на сваях. Обменять что-нибудь на провизию. Попытаться задать вопросы. Не о богах или демонах, конечно. О воде. О рыбе. О том, не замечали ли они странных дрожаний земли. Взгляд того мальчишки вспомнился мне вновь — не детский, а старый, оценивающий, словно он уже тогда видел меня насквозь. Все ли они здесь такие? Этого я не знаю.

Я вышел на палубу. Вечерело. Небо на западе стало свинцово-лиловым. Ветер стих, вода снова превратилась в тяжёлое, зеркальное полотно, в котором тонули тёмные силуэты островов. От деревни на сваях тянулась тонкая струйка дыма. Кто-то готовил ужин.

Завтра. Завтра я подойду к ним. А сегодня нужно закончить записи. Внести все данные. Сохранить доказательства этого места, какими бы странными они ни были.

Я вернулся в каюту, зажёл керосиновую лампу. Её колеблющийся свет отбрасывал на стены тени от образцов пород — уродливые, сломанные очертания, будто краешек чего-то огромного и неправильного уже проникал в мой упорядоченный мир. Но пока меня это не пугало. Я был уверен в себе. Я справлюсь.

Эрнест Миретенко. Территория океана.

Глава 2

…тишина, но не тихая, а густая, как масло, и в ней — дрожь, низкая-низкая, исходящая из самого низа, из чёрной-чёрной глины под сотнями метров льда и камня, и лёд трескается, не звонко, а с глухим стоном, и чёрное выпирает наружу, это не скала, это слишком гладкое, это скользкое, это кожа, мокрая кожа гигантского кашалота, мёртвого кашалота, но она движется, она ползёт вверх, разрастается на весь мир, заполняя собой всё, горизонт — это теперь она, чёрный изгиб, уходящий в туман, и земля под ногами — это она, и она вибрирует, гудит, как миллион расстроенных виолончелей, играющих одну ноту, и эта нота впивается в зубы, в кости, разрушает разум, и где-то там, на краю, где чёрное встречается с серым небом, маленькая фигурка, женщина, она не бежит, она стоит и кричит, но крика нет, есть только её рот, чёрная дыра, растянутая в немой гримасе, и её лицо не человеческое, оно резиновое, оно тянется, рвётся, искажается в такт этой вибрации, и ты понимаешь, что это не она кричит, её рот врос в ткань реальности как галлюцинация, сквозь неё виден дым, из воздуха, это она изрыгает этот беззвучный визг через это жалкое подобие рта, и солнце падает на горизонт, а визг становится громче, убивая всё живое на земле вместе с разрушением почвы всего мира. Это ужасно…

Я проснулся. Резко сел на узкой койке. В груди колотилось сердце, но в голове не было ничего. Ни воспоминаний, ни образов. Только физическое ощущение дрожи в конечностях, будто я долго лежал на бетоне, по которому ехал грузовик.

Свет раннего утра пробивался в иллюминатор, серый и плоский. Вода за стеклом была неподвижна. Тишина.

Я стёр ладонью с лица холодный пот. Сон не запомнился. Совсем. Осталось лишь смутное, тяжёлое чувство, как после плохой новости, которую забыл. Тело помнило то, что забыл мозг. Или как после тяжёлой болезни…

Нужно было двигаться. Действовать. Цель на день была ясна — установить контакт. Обменять пачку кофе, пару банок тушёнки на свежую рыбу, может даже на пресную воду. Узнать, что они знают о земле под ногами.

Я побрился холодной водой, надел самую простую, потрёпанную одежду — стараясь выглядеть не как учёный с материка, а как… как кто? Как такой же случайно занесённый сюда штормом человек. Это вряд ли получилось. Впрочем во мне говорили мои манеры. Немного манер где-то в глубинах разума. Лохматая причёска будет к месту.

«Зодиак» упёрся в те же камни у того же безлюдного пляжа. Я взял с собой рюкзак с товарами для обмена и пошёл вдоль берега, к тому месту, где за скалами должны были быть мостки.

Они появились не сразу. Сначала я услышал запах — тот же, что и вчера: дым, рыба, влажное дерево. Потом увидел краешек крыши. Потом — всю деревню.

Она была больше, чем я предполагал вчера. Два десятка хижин, сбитых из плавника и тёмного, почти чёрного дерева, на толстых, облепленных ракушками сваях. Мостки шатались от ветра, скрипели. Лодок было много. Они покачивались на воде, пустые.

И люди. Они были. Но не двигались.

Несколько фигур стояли на ближайших мостках. Мужчины. Один чинил сеть, но его руки были неподвижны. Другой просто смотрел на воду. Они не разговаривали. Не переглядывались. Казалось, я попал в момент, когда жизнь застыла.

Я остановился в двадцати метрах от края поселения, поднял руку в медленном, мирном жесте.

— Здравствуйте! — мой голос прозвучал неестественно громко и грубо в этой давящей тишине.

Головы повернулись. Медленно. Очень медленно. Как будто им приходилось преодолевать огромное сопротивление. Несколько пар глаз уставились на меня.

Их лица были плоскими, скуластыми, как у того мальчишки. Но не пустыми. Напряжёнными. Сосредоточенными на чём-то внутреннем, невидимом мне. А глаза… Глаза были слишком яркими. Слишком блестящими. В этом сером, рассеянном свете они казались влажно-чёрными, почти сияющими изнутри, как глаза ночных животных, пойманных в луч фонаря. Белки да зрачки…

Я сделал шаг вперёд.

— Я… исследователь. С материка. Хотел бы обменяться… — я показал на рюкзак.

Они молчали. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Их взгляды были тяжёлыми, физически ощутимыми. Они не выражали ни страха, ни любопытства, ни вражды. Они просто… регистрировали моё присутствие. Как датчик регистрирует изменение давления.

Я попытался улыбнуться, почувствовал, как губы деревянно растягиваются.

— Рыба? Вода? — сказал я, медленно, по слогам, будто говоря с глухим.

Один из мужчин, тот, что чинил сеть, медленно-медленно опустил взгляд на свои руки. Посмотрел на них. Потом так же медленно снова поднял глаза на меня. Его рот приоткрылся, и он издал звук.

Это не было словом. Это был низкий, гортанный щелчок, похожий на звук, которым человек подзывает лошадь. Но без всякой эмоции.