Черновик длиною в жизнь

Черновик длиною в жизнь

Глава1.Школьная любовь

В маленьком селе на юге Ростовской области, где летом пыль поднималась столбами от проезжающих машин, а зимой ветер с прерий пробирал до костей, жили двое — Лена и Артём. Они учились в одном классе, в одной школе, что стояла на краю села, у самого поля. Школа была старая, двухэтажная, с облупившейся штукатуркой и турником во дворе, который проржавел так, что никто не решался на нём заниматься. Сидели за одной партой с пятого класса, и никто в те годы не видел в этом ничего особенного — мало ли кто с кем сидит. Но к седьмому классу Артём стал замечать, что когда Лена наклонялась над тетрадью и прядь светлых волос падала ей на лицо, у него перехватывало дыхание. А Лена замечала, что когда Артём смеялся — широко, открыто, с хрипотцой, — ей хотелось, чтобы он смеялся чаще.

Село называлось Песчанокопское. Стояло оно на ровной степи, окружённое полями подсолнечника и пшеницы, которые летом уходили за горизонт сплошным золотом. Улиц было пять: Луговая, Степная, Школьная, Садовая и Молодёжная, на которой дома были ещё новые, но уже трескались. Магазин один — сельмаг, где пахло хлебом и керосином. Клуб один — с облупленным фасадом и танцами по субботам. Амбулатория одна — маленькая, с фельдшером и медсестрой. Школа одна — та самая, у поля. Всё в этом селе было одно, и оттого каждый человек был на виду, и каждый шаг был слышен.

Лена жила на Луговой, в небольшом доме с верандой, которую отец каждое лето красил в голубой, а мать — в белый, и потом они спорили, какой цвет правильный, и в итоге веранда была выкрашена наполовину. Мама, Наталья Сергеевна, работала медсестрой в амбулатории и знала про всё, что происходит в селе, раньше, чем оно случалось. Папа, Виктор Иванович, механизатор в местном колхозе, был человеком немногословным: говорил мало, делал много. Он любил дочь тихо, без обсуждений: починил велосипед, смастерил качели, принёс из города куклу. Лена это ценила и отца уважала, хотя он никогда не говорил «я тебя люблю» — просто был рядом.

Артём жил на Степной, через два дома от Лены. Мама, Галина Петровна, работала в том же колхозе бухгалтером. Она была женщиной тихой, болезненной — с детства с больными лёгкими, каждую осень и зиму кашляла так, что стены дрожали. Артём был у неё единственным ребёнком, поздним, и она держалась за него всей душой. Он к матери относился с такой же нежностью, и когда Галина Петровна подолгу болела, Артём пропускал школу, носил ей чай, ставил горчичники, читал вслух газеты. Лена это уважала в нём. Ей казалось, что человек, который так заботится о матери, не может быть плохим.

Первый раз он поцеловал её за школой, у заброшенного спортгородка, где турник давно проржавел, а кольца валялись в бурьяне. Было начало сентября, в воздухе пахло созревшим подсолнухом и школьной столовой. Он поцеловал неумело: стукнулся зубами, покраснел до ушей, отпрянул. Она засмеялась, взяла его за руку и сказала:

— Давай ещё раз.

Он попробовал снова, и на этот раз вышло лучше.

Так началось. Им было по пятнадцать, и весь мир уместился в радиус трёх улиц: от её дома на Луговой до его на Степной, от школы до клуба, где по субботам крутили дискотеку. В клубе играл магнитофон, который иногда зажёвывал кассеты, и тогда все стояли в тишине, ждали, пока кто-нибудь подойдёт и вытащит ленту. На дискотеках Артём не умел танцевать — переминался с ноги на ногу, и Лена смеялась, брала его за руки и показывала:

— Вот так. Просто. Не думай.

Он учился, и постепенно стало получаться — не идеально, но с удовольствием.

Мама Лены, Наталья Сергеевна, отнеслась к отношениям дочери философски:

— Маленькие, влюбляются. Это ненадолго.

Папа только хмыкал и говорил:

— Только бы училась.

Мама Артёма, Галина Петровна, улыбалась и кашляла:

— Хорошая девочка, Ленка. Смотри, не обидь её.

Артём кивал — он и не собирался обижать.

После уроков они бегали на пруд — мелкий, заросший камышом, с тёплой водой у берега. Сидели на мостках, бросали камешки, болтали ногами в воде. Артём рассказывал про машины — он с детства любил всё, что крутится, ездит, гудит. Разбирал старый мопед соседа, собирал обратно, не всегда успешно. Лена слушала, не всё понимала, но любила, как он говорит — увлечённо, с руками, с глазами, которые горят. Она рассказывала ему про книги, которые читала, про героев, про то, как хочет увидеть мир. Он слушал и думал: «Вот бы поехать вместе. Вот бы увидеть всё это вместе».

К одиннадцатому классу они уже не просто встречались — они были парой, все знали. «Лена и Артём» произносилось как одно слово, так же естественно, как «утро» и «вечер». Одноклассники шутили, что они поженятся сразу после выпускного, и они не смеялись над этой шуткой, потому что оба в глубине души именно это и планировали.

Выпускной был в июне, в школе, с бумажными гирляндами и самоваром. Лена была в белом платье, которое мама шила три недели, и в туфлях на каблуке, в которых не могла ходить. Артём был в костюме, который был ему велик в плечах и короток в рукавах, и в ботинках, которые жали. Они танцевали медленный танец: он — неуклюжий, она смеялась, и всё было хорошо. После выпускного они сидели на мостках у пруда, смотрели на звёзды, и Артём сказал:

— Лен, я тебя люблю. Мы всегда будем вместе.

Она положила голову ему на плечо и ответила:

Всегда.

Расстояние

Весной последнего класса они вместе выбрали университет в Ростове-на-Дону. Лена подала документы на экономический, Артём — на инженерный, в тот же вуз. Планировали снять квартиру вдвоём, работать по вечерам, приезжать на каникулы домой. Будущее казалось прямым и светлым, как шоссе между селом и райцентром.

Но в июле, за месяц до отъезда, Галина Петровна слегла. Кашель, который раньше проходил за неделю, не проходил. В амбулатории пожали плечами, отправили в районную больницу, оттуда — в Ростов. Диагноз прозвучал как приговор: тяжёлое воспаление лёгких с осложнениями. Нельзя переезжать, нельзя нервничать, нужен постоянный уход. Возможно, что-то серьёзнее — тогда обследовались долго и бестолково, в маленьких больницах теряли время, и диагноз менялся трижды, и каждый раз был страшнее предыдущего.

Артём позвонил Лене поздно вечером. Голос был глухой, усталый. За окном кричал сверчок, в трубке потрескивало:

— Я не поеду. Маму оставить нельзя. Ты поезжай сама. Я приеду, как только на ноги поставлю. Полгода — год — я приеду.

Лена плакала в трубку, уговаривала, спорила, злилась. Предлагала остаться вместе, учиться заочно, найти работу в селе. Но Артём был непреклонен — не из упрямства, а из страха. Он боялся, что мать не переживёт зиму без него, что врачи что-то недоговаривают, что если он уедет — случится непоправимое.

— Поезжай, — повторял он. — Тебе надо учиться. Я тебя буду ждать. Мы справимся.

Они сидели каждый у себя на кухне, за километры друг от друга, и молчали в трубку, и в этом молчании было больше, чем в тысячах слов. Наконец Лена выговорила:

— Я не хочу без тебя.

Артём ответил тихо:

— Я тоже не хочу. Но маме хуже. Я не могу. Ты понимаешь?

Она понимала. И оттого было ещё больнее.

Ленапоехала одна

Автобус до райцентра, маршрутка до Ростова, чемодан, который мама набила так, будто дочь уезжала на войну: банки с вареньем, домашняя колбаса, вязаные носки, платок. Артём пришёл проводить её на остановку — ту самую, у клуба, где когда-то танцевали под зажёванные кассеты. Молча обнял, сунул ей в карман маленького медвежонка — из тех, что продаются в сельмаге за сто рублей. Мех был жёсткий, глазки пуговичные, но Артём сказал:

— Чтобы не скучала.

И отвернулся. Лена видела в окно маршрутки, как он стоит один на пыльной остановке, руки в карманах, и не уходит, пока автобус не скрылся за поворотом. И тогда она заплакала — тихо, в платок, который дала мама.

Первые недели в Ростове были адом. Общежитие, восемь человек в комнате, запах варёной капусты и дезодоранта, чужие голоса, чужой ритм. Соседки — из разных городов, с разными привычками: одна храпела, другая чесалась, третья разговаривала во сне. Лена лежала на узкой кровати, смотрела в потолок и думала: «Где-то там Артём. Далеко. И я далеко. И между нами — километры полей, дорог, остановок».

Она звонила Артёму каждый вечер, но связь в селе была плохая, разговоры обрывались на полусловах. Он рассказывал, что маме чуть лучше, что он устроился на стройку подённо, что скучает. Она рассказывала, что лекции скучные, что преподаватели строгие, что в столовой ничего вкусного нет. Они старались говорить о будущем — как будто если часто повторять, оно приблизится.

Но расстояние — штука коварная. Оно не сразу, а по чуть-чуть размывает связи, как вода размывает глинистый берег. Сначала звонки стали короче, потом реже. Сначала «люблю» в конце каждого разговора, потом — «пока, береги себя». Лена находила себе дела: учёбу, подработку в кафе, новые знакомства. Артём был привязан к дому, к больнице, к рутине, в которой не было ничего нового. Их миры расходились, как два поезда, которые когда-то шли параллельно, а потом один свернул на другой путь.

Сергей

Сергей появился в её жизни в ноябре, на студенческом капустнике. Высокий, черноволосый, с лицом, которое сразу запоминается: резкие скулы, тёмные глаза, чуть насмешливая улыбка. Он учился на старшем курсе того же факультета, был старостой курса, отличником и душой компании. Девчонки в общежитии шептали, что Сергей — завидный жених, но он ни с кем не встречался, что только подогревало интерес.

Лена не сразу заметила его. Она держалась в стороне от общих праздников, звонила Артёму, скучала, ждала писем. Но Сергей заметил её — на лекции, в коридоре, в столовой. Подсаживался, заводил разговор, шутил. Он был на четыре года старше и чувствовал себя уверенно, как человек, который уже знает, чего хочет. А хотел он, по его словам, Лену.

Первое время она отшучивалась:

— У меня есть парень. Мы с детства вместе.

Сергей не отступал, но и не давил. Просто был рядом. Проводил до общежития, приносил кофе, помогал с курсовой. Когда Лена простудилась, принёс лекарства, фрукты, сидел рядом, пока она не уснула. Он был внимательный, надёжный, безопасный. Всё, чего Артём не мог дать на расстоянии, Сергей давал рядом: присутствие, заботу, ощущение, что ты не одна.

Они начали встречаться в феврале. Лена не планировала этого, не решала, не выбирала — это просто случилось, как случается дождь, когда небо затянуло тучами. Она перестала звонить Артёму каждый день. Потом раз в неделю. Потом раз в две недели. Голос Артёма в трубке становился тише, вопросительнее.

— Лен, всё нормально?

— Да, нормально. Просто учёба, много работы.

Она не лгала — она молчала, что ещё хуже.

В апреле Сергей сделал предложение. Не романтично, без ресторана и кольца — просто пришёл к ней в общежитие, сел на кровать, взял за руку и сказал:

— Выходи за меня. Я тебя люблю. Мы будем жить нормально. Я квартиру снял, начинаю работать. Я серьёзный.

Лена молчала минуту, две, три. В голове крутились мысли — об Артёме, о медвежонке в кармане, о пыльной остановке в селе. Но перед ней сидел человек, который был рядом, который был реальным, осязаемым, настоящим. А Артём был далеко, в другой жизни, и когда приедет — неизвестно.

Она сказала «да».

Артёму она ничего не сказала. Не нашла сил, не нашла слов, побоялась. Каждый раз набирала номер — и сбрасывала. Писала сообщение — и стирала. Хотела рассказать всё как есть, но думала: вот сейчас обидится, потом поймёт, потом простит. А потом было поздно — она уже была замужем, и каждое молчание было кирпичом в стене между ними.

Они поженились тихо, в загсе, вдвоём, без гостей. Сергей поцеловал её — уверенно, привычно, как человек, который получил то, чего хотел. Лена улыбалась, но внутри что-то ныло — тихо, тупо, как болит зуб, к которому боишься прикоснуться языком.

С Артёмом она продолжала переписываться. Редко, коротко, нейтрально: «как дела», «всё хорошо», «мама как», «лучше, спасибо». Он не знал, что она замужем. Она не знала, как сказать. И каждый день молчание становилось всё тяжелее, и каждый день сказать было всё невозможнее.

Близнецы

Беременность стала сюрпризом. Они с Сергеем не планировали ребёнка — во всяком случае, Лена не планировала. Но Сергей был рад безмерно. Ходил по квартире, потирая руки, говорил:

— Сын будет. Точно сын. Будет футболистом, как я в детстве мечтал.

На УЗИ сказали: близнецы. Сергей онемел, потом расхохотался, потом обнял Лену так крепко, что она попросила отпустить:

— Двое! Двоих родим! Мальчик и девочка — я чувствую, я знаю!

Он не угадал по полу, но угадал по сути — родились мальчик и девочка.

Роды были тяжёлые. Двойня — это всегда двойная нагрузка. Лена лежала в роддоме неделю, Сергей приходил каждый день, приносил цветы — зачем-то, ей-то было всё равно, — и торопил:

— Когда домой? Я всё купил. Две кроватки. Два комбинезона. Всё розовое и голубое.

Он был счастлив по-настоящему, по-детски, и эта радость была единственным, что удерживало Лену в те дни на плаву.

Мальчика назвали Максим, девочку — Алиса. Маленькие, сморщенные, пищащие, они были похожи друг на друга, как две капли, и не похожи ни на кого. Лена вскармливала их, укачивала, вставала по ночам, а Сергей работал — много, тяжело, по выходным. Потом начались командировки, «проекты», «сделки». Он уходил утром, возвращался ночью, иногда не возвращался вовсе:

— Переночую у коллеги. Поздно уже, не буди тебя.

Она не спрашивала, верила. Или делала вид, что верит.

Первый год с близнецами был как колесо у белки. Лена не спала, не ела нормально, не выходила из дома. Максим кричал днём, Алиса — ночью, и когда они оба засыпали одновременно, Лена садилась на кухне и плакала — от усталости, от одиночества, от тоски по дому, по маме, по Артёму. Медвежонок лежал в ящике комода — она не доставала его, не смотрела на него, но знала, что он там. Знала — и боялась.

С Артёмом она переписывалась всё реже, иногда раз в месяц:

— Как ты?

— Нормально. Мама моя болеет опять. Работаю на ферме. Скучаю.

— Держись.

— И ты держись.

Она не рассказывала про детей, про мужа, про свою новую жизнь. Ей казалось, что если она расскажет, то что-то разрушится окончательно — не отношения (какие уж там отношения), а память о них, о том, как было хорошо. И эта память была ей нужна, как зимнему человеку тёплый свитер, который лежит в шкафу: он его не надевает, но знает, что он есть.

Измены

Первая измена обнаружилась случайно. Лена стирала куртку Сергея, проверила карманы — и нашла записку. Ровный, аккуратный женский почерк: «Серёжа, вчера было прекрасно. Жду. Целую. Оксана». Маленький клочок бумаги, а развернулся целый мир.

Лена стояла в ванной, держала эту записку мокрыми руками, и вода стекала по бумаге, размывая чернила. Она не плакала. Она была слишком ошарашена, чтобы плакать. Потом аккуратно положила записку на полку, закончила стирку, накормила детей, уложила спать. Сергею ничего не сказала.

Вторую и третью не нужно было искать — они лежали на поверхности. Запах чужих духов, который не выветривался за ночь. Телефон, который он уносил с собой даже в ванную. Опоздания, отговорки, пустые глаза, когда он смотрел на неё и не видел. Лена видела всё, но молчала. Терпела, потому что были дети. Терпела, потому что мама говорила:

— Терпи, все так живут. Мужики гуляют, это не повод семью ломать.

Терпела, потому что боялась остаться одна с двумя детьми в чужом городе, без работы, без своего угла.

Терпела три года.

За эти три года Лена изменилась. Она стала тише, замкнутее, научилась не ждать хорошего, а удивляться ему. Сергей приезжал, улыбался, приносил игрушки детям — и она думала: «Может, наладится. Может, это было. Может, он понял». Но через неделю — снова задержки, снова отговорки, снова запах, от которого её тошнило. Дети росли, не замечали. Максим был маленький, сосредоточенный, любил собирать кубики. Алиса была живая, быстрая, везде успевала. Лена смотрела на них и думала: «Ради вас. Только ради вас».

В какой-то момент — после очередной командировки, после которой Сергей вернулся с засосом на шее и рассказом про «упал, ударился о шкафчик в спортзале», — она не выдержала. Собрала вещи за два часа, пока он был на работе. Дети плакали, не понимали. Максим цеплялся за ногу:

— Мама, куда мы? Мама, почему?

Алиса молчала, сидела на чемодане, сосала палец. Лена не отвечала, только целовала их и говорила:

— Всё хорошо, всё хорошо, поедем к бабушке.

Она поехала домой. В село, к родителям. С двумя детьми, двумя чемоданами и разбитым сердцем.

Возвращение

Родительский дом встретил её тёплым хлебом и тишиной. Наталья Сергеевна не спрашивала — видела всё по лицу дочери. Виктор Иванович хмуро поглядывал из-за газеты, потом сказал единственное:

— Ну, слава Богу, дома. Отдохнёшь — решишь.

Дети носились по двору, радовались курам и коту, который не знал, куда спрятаться от их нежностей. Мир немного восстановился.

Лена сидела на крыльце вечерами, смотрела на звёзды и думала об Артёме. О том, как они целовались за ржавым турником. О медвежонке. О пыльной остановке. О том, что ни один человек с тех пор не смотрел на неё так, как он. Сергей смотрел с собственничеством, с удовольствием, иногда с раздражением — но не с той тихой, обжигающей нежностью, которая была у Артёма.

Она нашла его номер в старой записной книжке. Номер был тот же — в селе люди не меняют номера. Позвонила вечером, когда дети уснули. Голос Артёма был осторожный, как у человека, который долго ждал звонка и боится спугнуть:

— Лен? Ты где?

— Я дома, Артём. Я приехала. Можешь прийти?

Он пришёл на следующий день. Стоял у калитки — постаревший, похудевший, с морщинами вокруг глаз, которых раньше не было. Но глаза — те же. Тёмные, внимательные, с тёплым дном, как у реки в конце лета. Лена вышла, и они стояли друг напротив друга несколько секунд молча, и в этом молчании было больше, чем в тысяче слов.

Они сели на скамейку во дворе. Лена рассказала всё. Про мужа, про детей, про измены, про то, как ушла. Про то, как молчала все эти годы. Что ей стыдно, что она предала их школьную любовь, что не дождалась, что вышла замуж, не предупредив. Что не знала, как сказать. Что до сих пор не знает.

Артём слушал молча. Не перебивал, не вздыхал, не отворачивался. Сидел, опустив голову, и слушал. Когда Лена закончила, он долго молчал. Потом поднял голову и сказал:

— Я всё это время ждал тебя. Мама умерла два года назад. Я остался один. Я ни с кем не встречался, потому что не мог. Всё время думал: приедет. Может, не сегодня, может, не завтра — но приедет.

Лена заплакала. Не от жалости к себе — от того, что он ждал. Что все эти годы, пока она молчала, он молчал тоже, но его молчание было другим — не из страха, а из веры. Он верил, что она вернётся. И она вернулась.

Они сидели на скамейке до темноты. Дети уже спали. Наталья Сергеевна выглянула в окно, увидела их, выключила свет на веранде. В темноте Лена положила голову ему на плечо — впервые за семь лет — и почувствовала, как что-то глубоко внутри, что было сжато и замёрзло, начало оттаивать.

Они начали встречаться. Тихо, осторожно, как люди, которые боятся спугнуть счастье. Он приходил вечером, помогал с детьми: играл с Максимом в мяч, катал Алису на спине. Дети приняли его легко, без вопросов — он был добрый, он приносил конфеты, он смеялся. Лена смотрела на них и чувствовала, что это правильно, что так и должно быть, что жизнь возвращается на свои рельсы.

И однажды вечером, когда Лена провожала его до калитки, они стояли в тени яблони — той самой, что росла у забора, — и Артём поцеловал её. Впервые за семь лет. И этот поцелуй был как возвращение домой после долгой дороги. Лена закрыла глаза и подумала: «Вот. Вот оно. То, что я искала. То, что потеряла. То, что нашла».

Второйшанс, которого не было

Сергей приехал через неделю. На хорошей машине, с букетом роз, с дорогим детским велосипедом для Максима и куклой для Алисы. Стоял у крыльца, и лицо его было не виноватое — скорее, решительное, как у человека, который пришёл забрать своё:

— Лена, поехали домой. Я дурак, я всё понял. Это больше не повторится. Клянусь.

Он говорил горячо, быстро, заглядывал в глаза. Дети обрадовались ему: Максим бросился к отцу, Алиса показывала куклу. Сергей поднял сына на руки, поцеловал дочь, улыбнулся Лене той улыбкой, от которой когда-то согласилась выйти замуж.

Лена не хотела ехать. Она стояла в дверях, прижав руку к груди, и говорила:

— Нет. Серёжа, нет. Я не поеду. Хватит. Я устала.

Сергей молчал, глядя на неё с обидой, с раздражением, с чем-то, что маскировалось под любовь. Потом сел в машину и уехал.

Но на следующий день приехала свекровь — не к Лене, а к Наталье Сергеевне. Приехала вся в слезах, с пирогом, с разговорами:

— Наташа, дай ей совет. Разрушать семью — последнее дело. Дети без отца — это трагедия. Серёжка оступился, кто не оступается? Дай второй шанс. Попробуй ещё раз. Ради детей.

Наталья Сергеевна, которая сама прожила с мужем тридцать лет и пережила многое, слушала и кивала. Она не знала об Артёме — Лена ей не рассказала. Она думала, что дочь просто обиделась на мужа, как обижаются все жёны, и что это пройдёт.

Мама вызвала Лену на кухню, закрыла дверь и сказала:

— Доченька, дай ему второй шанс. Все мы ошибаемся. А дети? Им отец нужен. Поезжай, попробуй. Не получится — вернёшься. Но хоть будешь знать, что всё сделала.

Лена стояла и молчала. Внутри всё сжималось и кричало «нет». Она знала, что это не изменится. Знала, что Сергей не исправится, что слова — это слова, а привычки — это привычки. Но мама смотрела строго и мягко одновременно, и за спиной мамы стояла вся их жизнь — маленький дом, огород, школьные годы, вера в то, что «семью нужно сохранять». И Артём… Она не могла рассказать маме про Артёма. Не сейчас. Не так.

Она поехала. Собрала вещи снова, поцеловала отца, села в машину к Сергею. Дети на заднем сиденье — Максим с велосипедом, Алиса с куклой. Лена смотрела в окно на удаляющееся село и думала: «Может, мама права. Может, попробую. Может, получится».

Не получилось. Измены не прекратились. Они стали осторожнее, тише, аккуратнее — но не исчезли. Сергей научился скрывать лучше: стирать сообщения, принимать звонки на улице. Но Лена знала. Чувствовала. Не по фактам — по запаху, по настроению, по тому, как он отворачивался ночью, как стал чужим в их собственной постели.

Она терпела. Ради семьи. Ради детей. Ради того, чтобы не возвращаться к маме с признанием, что второй шанс не помог. Ради того, чтобы не смотреть Артёму в глаза и не говорить, что она опять выбрала не его.

Годы

Годы шли — медленно, вязко, как мёд по ложке. Максим и Алиса росли, учились, болели, смеялись, ссорились, мирились. Лена работала: сначала в магазине, потом бухгалтером в маленькой фирме. Сергей делал карьеру, зарабатывал, приносил деньги, пропадал на «встречах». Они жили как соседи — на одной территории, под одной крышей, но в разных мирах. Дети не видели, не понимали, не спрашивали. Для них это была нормальная семья: мама дома, папа на работе, выходные вместе, праздники вместе. Как у всех.

Артём писал редко. Он узнал, что Лена уехала к мужу, — узнал от соседей, не от неё. Не написал, не позвонил, не упрекнул. Просто исчез, как исчезают люди, которые не хотят мешать. Лена иногда набирала его номер — и стирала. Иногда писала сообщение — и стирала. Иногда доставала из шкафа старого медвежонка, который хранила все эти годы, и держала в руках, и думала.

Максим рос живым, подвижным, с тёмными глазами и широкой улыбкой. Он был похож на Сергея: тот же овал лица, тот же разрез глаз. Но характер — мягкий, вдумчивый, спокойный — был не отцовский. Алиса росла тихой, сероглазой, с упрямой складкой между бровей. Она была похожа на Лену — и внешне, и внутренне. Лена смотрела на них и не понимала, в кого Максим такой: не в Сергея, не в неё, не в бабушек, не в дедушек. Не понимала и гнала эту мысль.