Серебро под льдом

Эрика Оттенс

Серебро под льдом

Часть первая

Глава 1

Холмен не столько жил, сколько существовал — тяжело, хрипло, будто город был старым, измученным зверем, который давно перестал надеяться на избавление и лишь покорно нес на себе бремя веков. Чёрные скалы, обступившие его со всех сторон, казались не просто геологическим образованием, а чем‑то вроде исполинских надгробий, воздвигнутых над самой идеей покоя. Море, угрюмое и седое, билось о камни с монотонной, почти ритуальной настойчивостью, словно пыталось что‑то выговорить, но язык его был слишком древен и забыт, чтобы его мог понять хоть один из живущих здесь.

Ледяной дождь лил не как стихия, а как приговор — мелкий, колючий, въедающийся в кожу, пробирающийся под одежду, в кости, в самую суть человека, выстуживая изнутри ту теплоту, которая ещё теплилась в груди. Он не прекращался неделями, месяцами, будто небо решило смыть с Холмена всякий след радости, оставив лишь сырость, грязь и ту особую, вязкую тоску, которая въедается в душу, как ржавчина в железо. Туман стелился по улицам, обволакивая дома, фонари, редкие фигуры прохожих — он был не просто погодным явлением, а чем‑то сродни живой, разумной субстанции, которая знала все тайны города и хранила их в своей непроницаемой белизне, не желая ни выдавать, ни забывать.

В день зимнего солнцестояния, когда солнце лишь на мгновение касалось горизонта — бледным, бессильным лучом, тут же поглощаемым свинцовым небом, — на окраине города, у замёрзшего озера, собралась небольшая, угрюмая толпа. Люди стояли, ссутулившись, пряча лица в воротники, и даже их молчание было каким‑то особенным — не тишиной, а густым, тяжёлым звуком, в котором слышались невысказанные страхи, старые вины и та особая, почти физическая тяжесть, которую обретают места, где случается нечто непоправимое.

Тело Софи нашли мальчишки — они пришли сюда, чтобы испытать лёд, проверить, выдержит ли он их вес, и, возможно, ненадолго забыть о той давящей тишине, что царила в их домах. Они не кричали сразу — сначала просто стояли, вглядываясь в тёмное пятно под прозрачным слоем льда, будто надеясь, что это не человек, а просто тень, игра света и холода. Но когда один из них, самый смелый или самый глупый, ударил палкой по льду, и тот с сухим треском пошёл трещинами, открывая то, что пряталось внизу, крик всё же вырвался наружу — резкий, отчаянный, пронзивший туман и заставивший обернуться даже тех, кто старался не замечать происходящего.

Софи лежала подо льдом, словно в хрустальном саркофаге, её лицо было спокойным, почти безмятежным, будто она не боролась, не звала на помощь, а просто приняла холод как нечто неизбежное. Её волосы, тёмные и густые, распластались вокруг головы, напоминая водоросли, а пальцы были слегка согнуты, будто до последнего мгновения она пыталась за что‑то ухватиться — за жизнь, за надежду, за чью‑то руку, которой так и не оказалось рядом. На её теле не было следов насилия — ни порезов, ни синяков, ни переломов. Только холод, безжалостный и всепроникающий, сделал своё дело. Она замёрзла заживо, и в этом было что‑то особенно жуткое — не внезапность смерти, а её медленное, ледяное наступление, которое Софи, должно быть, чувствовала каждой клеткой своего тела.

Но было и ещё кое‑что. Когда тело подняли и лёд раскололи окончательно, в рот Софи была заложена старинная серебряная монета — потемневшая от времени, с выцарапанными на ней координатами. Монета казалась не просто странным сувениром, а чем‑то вроде послания, ключа, проклятия — никто не мог сказать наверняка. Её края были чуть закруглены, будто её долго носили в кармане, перебирая пальцами, и на металле остались едва заметные царапины — следы чьих‑то нервных, торопливых движений. Координаты, грубо выцарапанные на поверхности, выглядели так, будто их наносили в спешке, почти в отчаянии, и от этого они казались ещё более зловещими — как признание, которое убийца не решился произнести вслух.

Глава 2

Поезд, скрипя и вздыхая, будто сам был измучен долгой дорогой, замер на перроне, и этот звук — резкий, скрежещущий, почти болезненный — отозвался в груди Арне Стена чем‑то давно забытым, но не умершим: той самой тупой, ноющей тяжестью, которая всегда приходила вместе с возвращением в Холмен. Казалось, даже воздух здесь был иным — не просто холодным, а каким‑то особенно плотным, насыщенным влагой и памятью, будто каждая капля ледяного дождя несла в себе отголосок чьей‑то невысказанной боли, чьего‑то застарелого страха.

Арне вышел из вагона медленно, не потому что не спешил, а потому что знал цену каждому шагу, когда возвращаешься туда, где прошлое не просто ждёт — оно караулит, притаившись в тенях, готовое вонзиться в сердце, как осколок стекла, забытый в старом пальто. Его пальто, поношенное, с тяжёлыми, пропитанными дождём плечами, казалось частью этого города — такой же усталой, такой же молчаливо упрямой. Он остановился на краю перрона, вдыхая этот воздух, и на мгновение ему показалось, что он снова слышит тот самый гул — не шум ветра, не рокот волн, а внутренний, глухой, неумолимый гул, который поселяется в голове после того, как ты слишком долго смотрел на то, на что смотреть не следовало.

Дождь хлестал по лицу мелкими, колючими каплями, проникая под воротник, стекая по шее ледяной дорожкой, и Арне не пытался укрыться. Он знал: никакая куртка, никакой зонт не спасут от этого холода — он шёл не снаружи, он поднимался изнутри, из самых тёмных закоулков памяти, где прятались образы, которые он столько лет пытался стереть.

Холмен встречал его не гостеприимно — он встречал его как старого врага, которого терпят лишь потому, что избавиться от него невозможно. Дома, прижавшиеся друг к другу, словно искали защиты от ветра, казались не жилищами, а крепостями, чьи стены были возведены не столько для того, чтобы укрывать, сколько для того, чтобы скрывать. Туман стелился по улицам, обволакивая фонари, превращая их свет в тусклые, дрожащие пятна, похожие на глаза призраков, наблюдающих за каждым движением.

И вдруг — среди этой серой, вязкой мглы — он увидел её. Ингрид.

Она стояла у края перрона, чуть в стороне от суетящихся носильщиков и редких пассажиров, и даже издали в ней чувствовалась та особая, почти пугающая собранность, которая всегда отличала её: не напряжённость, а готовность — к спору, к защите, к бегству, если потребуется. Её пальто было тёмным, почти чёрным, и казалось, будто оно впитывает в себя весь сумрак вокруг, делая её одновременно и более заметной, и более призрачной. Волосы, когда‑то пышные, теперь были собраны в тугой узел, и в этой строгой причёске было что‑то почти воинственное — будто она заранее готовилась к битве, зная, что избежать её не удастся.

Их взгляды встретились — и в этом мгновении не было ни радости, ни облегчения, ни даже простого узнавания. Была только тишина — тяжёлая, густая, наполненная всеми теми словами, которые они не сказали друг другу за годы молчания. И в этой тишине чувствовалось напряжение, осязаемое, почти физическое, словно между ними натянули невидимую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.

— Арне, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал не как приветствие, а как констатация факта, холодная и неизбежная, как этот дождь. — Я знала, что ты приедешь. Рано или поздно. Этот город умеет звать тех, кто пытался от него сбежать.

Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, пытаясь разглядеть за этой строгой, почти неприступной маской ту самую Ингрид, которую он когда‑то знал — ту, что смеялась над его неуклюжими шутками, ту, что умела согревать даже в самые лютые холода, ту, что верила, будто справедливость — это не иллюзия, а нечто, чего можно достичь, если не сдаваться. Но теперь в её глазах не было ни доверия, ни тепла — только настороженность, смешанная с чем‑то, похожим на усталость, будто она давно перестала ждать чего‑то хорошего от этой встречи.

— Ты пришла встретить меня, — наконец сказал он, и его голос прозвучал непривычно хрипло, будто слова царапали горло изнутри. — Или пришла убедиться, что я действительно вернулся?

Она чуть наклонила голову, и в этом движении проступила та самая гордость, которая всегда была в ней — не высокомерие, а упрямство, выкованное годами жизни в этом городе, где слабость считалась роскошью, которую никто не мог себе позволить.

— Я пришла, потому что знала: ты не поедешь в участок прямо с поезда, — спокойно ответила она. — Ты пойдёшь туда, куда тянет тебя прошлое. А значит, мне нужно было поговорить с тобой до того, как ты снова начнёшь копать.

Арне чуть нахмурился, и в его груди шевельнулось старое, знакомое чувство — смесь раздражения и горькой благодарности. Ингрид всегда знала его слишком хорошо. Лучше, чем он сам.

— И что ты хочешь мне сказать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без эмоций. — Что мне не стоит ворошить прошлое? Что я снова сделаю только хуже?

Она не отвела взгляда. Не стала прятаться за вежливыми фразами.

— Я хочу сказать, — тихо, но твёрдо произнесла она, — что этот город не прощает тех, кто слишком глубоко копает. Ты это знаешь. Мы оба это знаем. И если ты снова пойдёшь по этому пути… если ты снова позволишь справедливости разрушить тебя изнутри… я не смогу тебя спасти. В прошлый раз я пыталась. И это почти сломало меня.

Её слова ударили точно в то место, где боль была самой острой, самой незажившей. Арне сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — эта физическая боль была почти облегчением, потому что она отвлекала от той, другой, которая жила в нём годами, разъедая изнутри, как кислота.

— Я не прошу тебя меня спасать, — глухо ответил он. — Я просто делаю свою работу.

— Твоя работа, — горько усмехнулась она, — всегда была для тебя больше, чем работа. Это было твоё покаяние. Твоя попытка искупить то, что ты не смог предотвратить. Но покаяние не должно убивать. А ты… ты позволяешь ему высасывать из тебя жизнь.

Он хотел возразить, хотел сказать, что она не понимает, что не может понять — никто не может, пока сам не окажется на его месте, не почувствует этот холод, эту тяжесть вины, которая становится частью тебя, как шрам, который никогда не исчезает. Но слова застряли в горле, потому что где‑то в глубине души он знал: она права. Справедливость, за которой он гнался столько лет, действительно разрушала его — медленно, методично, не оставляя ничего, кроме пустоты и усталости.

Дождь усилился, превратившись в сплошную водяную завесу, и на мгновение мир сузился до этого маленького пространства между ними — двух людей, когда‑то любивших друг друга, а теперь разделённых не расстоянием, а годами молчания, обид и невысказанных упрёков.

— Прости, — вдруг тихо произнёс Арне, и эти слова дались ему тяжелее, чем любой допрос, тяжелее, чем любое признание вины. — Прости, что я не смог быть тем, кем ты хотела меня видеть. Что я не смог оставить это прошлое позади.

Ингрид долго смотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что‑то, похожее на боль, но тут же исчезло, спрятавшись за привычной маской спокойствия.

— Дело не в том, кем ты был или кем я хотела тебя видеть, — тихо сказала она. — Дело в том, кем ты становишься. И я боюсь, что если ты снова погрузишься в это расследование, ты потеряешь себя окончательно. А я… я всё ещё помню того человека, которого когда‑то любила. И мне горько видеть, как он исчезает.

Арне опустил голову, чувствуя, как холодный дождь стекает по лицу, смывая не грязь, а что‑то гораздо более важное — остатки той уверенности, с которой он приехал сюда. Впервые за долгое время он почувствовал не ярость, не решимость, а просто усталость — ту самую, которая приходит, когда понимаешь, что борешься не только с преступниками, но и с самим собой.

— Я должен это сделать, — наконец произнёс он, поднимая глаза. — Не ради искупления. Не ради справедливости. А потому что если я этого не сделаю, я перестану себя уважать. И тогда… тогда от меня действительно ничего не останется.

Ингрид кивнула, будто принимая неизбежное.

— Тогда будь осторожен, — тихо сказала она. — Этот город не просто хранит тайны. Он защищает их. И он не любит, когда кто‑то пытается их раскрыть.

Они стояли под ледяным дождём, два человека, когда‑то бывших близкими, а теперь стоящих на разных берегах одной и той же реки, и между ними была не просто дистанция — была целая пропасть, выкованная годами боли и молчания. Но в этот момент, среди шума дождя и ветра, в их взглядах мелькнуло что‑то, что на мгновение соединило их снова — не любовь, не доверие, а понимание: они оба знали, что впереди их ждёт нечто тяжёлое, и оба были готовы встретить это, каждый по‑своему.

— Прощай, Ингрид, — тихо произнёс Арне, поворачиваясь, чтобы уйти.

— До встречи, Арне, — ответила она, и в её голосе прозвучала странная, почти отчаянная надежда. — Надеюсь, она будет при лучших обстоятельствах.

Он пошёл прочь, оставляя её стоять под дождём, и с каждым шагом чувствовал, как прошлое смыкается вокруг него, как ледяная вода, медленно поднимающаяся всё выше и выше. Впереди его ждало расследование, тайны Холмена и призраки, которых он так долго пытался забыть. И он знал: на этот раз ему не удастся сбежать от них. На этот раз ему придётся встретиться с ними лицом к лицу.

К месту происшествия прибыл детектив Арне Стен — не в парадной форме, не с помпой, а тихо, почти незаметно, будто сам был частью этого серого, промозглого пейзажа. Он шёл по скользкой тропинке, не торопясь, не размахивая руками, не пытаясь казаться важнее, чем он есть. Его движения были скупыми, выверенными, словно он давно привык экономить силы, зная, что впереди его ждёт нечто, что потребует всей его выдержки. Пальто на нём было старым, поношенным, но аккуратным, а взгляд — тяжёлым, пристальным, будто он пытался разглядеть не только детали преступления, но и ту невидимую нить, что связывала их с прошлым города, с его тайнами, с его молчаливыми, но красноречивыми стенами.

Арне остановился в нескольких шагах от тела, не подходя слишком близко — не из брезгливости, а из уважения к мёртвым и к тому напряжённому молчанию, которое всегда возникает там, где жизнь обрывается слишком рано. Он смотрел на Софи, и в его глазах не было ни любопытства, ни восторга сыщика, напавшего на след, а скорее странная, почти болезненная сосредоточенность человека, который знает: каждое дело — это не просто загадка, а чья‑то сломанная судьба, и разгадывая её, ты неизбежно прикасаешься к чужой боли.

— Что мы имеем? — спросил он тихо, не оборачиваясь, обращаясь скорее к самому себе, чем к собравшимся вокруг полицейским и медикам.

Один из местных, молодой, явно нервничающий, начал торопливо перечислять факты, будто надеялся, что, выложив всё сразу, он сможет поскорее уйти отсюда, сбежать от этого пронизывающего холода и от того тяжёлого чувства, которое висело в воздухе.

— Никаких следов насилия, — пробормотал он, избегая смотреть на тело. — Судя по всему, она замёрзла. Лёд… он, наверное, уже был, когда она сюда пришла. Или упала и не смогла выбраться. Но эта монета… мы не знаем, что она значит.

Арне медленно наклонился, рассматривая монету, но не прикасаясь к ней — он знал цену малейшему следу, малейшему отпечатку. Координаты были выцарапаны грубо, неаккуратно, но чётко, и от этой небрежности становилось ещё страшнее: будто убийца не стремился к совершенству, а хотел, чтобы послание было понятно даже в спешке.

— Кто она? — спросил Арне, поднимая глаза на одного из полицейских, человека постарше, с лицом, изборождённым морщинами, которые, казалось, хранили в себе все тайны Холмена.

— Софи, — ответил тот, и в его голосе прозвучала странная, почти виноватая интонация, будто само упоминание её имени было чем‑то неловким, неприличным. — Дочь мэра. Ей было двадцать три.

Арне на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь удержать в памяти это имя, связать его с чем‑то, что он уже знал или подозревал. Мэр Эриксон… да, это имя здесь знали все. И не только из‑за его должности, но и из‑за той особой, почти осязаемой власти, которую он имел над городом — власти, основанной не на законах, а на старых связях, на взаимных обязательствах, на том молчаливом договоре, который заключают между собой люди, привыкшие прятать свои грехи за фасадом благопристойности.

— И что она делала здесь? — спросил Арне, обводя взглядом пустынный берег, тёмную гладь льда, серые силуэты домов на другом берегу. — Почему именно это место?

Полицейский пожал плечами, но в этом жесте было не столько незнание, сколько нежелание знать.

— Никто не видел, как она сюда пришла, — сказал он. — Никто не слышал криков. В этом городе… люди привыкли не слышать лишнего.

Арне кивнул, будто это объяснение было ему знакомо, почти привычно. Да, в Холмене умели не слышать. Умели не видеть. Умели молчать, когда молчание становилось тяжелее любого крика.

Он снова посмотрел на Софи. Её лицо, искажённое холодом, всё ещё сохраняло черты юности, но в нём уже не было той живой энергии, которая отличает молодых — только странная, почти неестественная неподвижность, будто смерть не просто забрала её, а запечатала в этом мгновении, оставив навсегда на границе между жизнью и чем‑то иным.

— Осмотрите всё вокруг, — приказал Арне, выпрямляясь. — Каждый камень, каждую ветку, каждый след на льду. Здесь должно быть что‑то ещё. Убийца не оставляет таких посланий просто так. Он хочет, чтобы мы что‑то поняли. Или чтобы мы никогда не поняли.

Пока полицейские расходились, выполняя приказ, Арне остался стоять один, вслушиваясь в шум прибоя, в шёпот дождя, в ту особенную тишину, которая наступает после того, как самое страшное уже случилось. Он знал Холмен. Не по отчётам, не по картам, а по собственным шрамам — этот город когда‑то забрал у него нечто важное, нечто, что нельзя вернуть, и теперь, возвращаясь сюда, он чувствовал, как прошлое смыкается вокруг него, как ледяная вода, медленно поднимающаяся всё выше и выше.

И где‑то в глубине его сознания шевельнулась мысль, холодная и неумолимая, как этот дождь: Софи была не первой. И, возможно, не последней. В Холмене прошлое никогда не умирало по‑настоящему. Оно лишь пряталось в тенях, ожидая момента, когда кто‑нибудь снова потревожит его сон. И теперь этот момент настал.

Глава 3

Мёртвый дом, как называли в Холмене городской морг — не из поэтической прихоти, а из той особой, почти физиологической точности, с какой этот город именовал вещи, — стоял на отшибе, у самой кромки леса, будто стыдясь своего назначения и стараясь держаться подальше от людских глаз. Здание было приземистым, сложенным из тёмно‑серого камня, который со временем будто впитал в себя всю сырость побережья и стал почти чёрным; швы между плитами были забиты мхом, и казалось, что стены дышат — медленно, тяжело, словно удерживая внутри себя эхо всех тех безмолвных криков, что когда‑либо звучали под его сводами.

Внутри пахло не просто формалином — пахло отчаянием, вываренным до стерильной прозрачности, пахло тем особым, едким холодом, который не имеет отношения к температуре воздуха, а рождается из самой сути смерти: она здесь не была абстракцией, не была далёкой тенью; она была вещественной, осязаемой, въедающейся в кожу, в лёгкие, в самую способность дышать спокойно.

Оли стояла у стола, склонившись над телом Софи, и её движения были до странности медленными, почти ритуальными — не от нерешительности, а от той внутренней тяжести, которая приходит к человеку, когда он осознаёт, что каждое прикосновение, каждый разрез, каждый зафиксированный факт — это не просто работа, а вторжение в чужую трагедию, в чью‑то оборванную жизнь. Её пальцы, тонкие и жилистые, привыкли к этой работе, но сегодня они словно сопротивлялись, будто сами знали: перед ними не просто тело, а чья‑то надежда, чья‑то любовь, чьё‑то будущее, превратившееся в холодный, неподвижный объект.

На ней был халат, давно потерявший первоначальную белизну; на груди — бейдж с именем, едва различимым под слоем потускневшего пластика. В её глазах, серых и глубоких, как вода в глубокой расщелине, читалась усталость — не физическая, а та, что накапливается годами, капля за каплей, пока не становится частью тебя, как шрам, который ты перестаёшь замечать, но который никуда не исчезает.

Совесть Оли проснулась слишком поздно — не в тот день, когда она впервые взяла в руки скальпель, и даже не тогда, когда перестала удивляться жестокости мира. Она проснулась в тот момент, когда поняла, что привыкла к этому холоду, что научилась не слышать в тишине морга отголосков чужих жизней. И теперь, глядя на Софи, она чувствовала, как эта проснувшаяся совесть царапает изнутри, напоминая: ты не просто фиксируешь факты, ты прикасаешься к чьей‑то боли.

Арне Стен вошёл в помещение тихо, почти бесшумно, будто сам боялся нарушить эту тяжёлую, густую тишину, в которой каждый звук — даже скрип двери — звучал как кощунство. Его пальто, всё ещё влажное от дождя, оставляло на полу тёмные капли, и эти капли казались чем‑то вроде следов его вины, его усталости, его неспособности остаться в стороне. Он остановился у порога, не подходя ближе, и его взгляд скользнул по комнате — по стальным столам, по полкам с пробирками, по холодному блеску инструментов, — и задержался на Оли.

— Ты готова? — спросил он, и в его голосе не было ни приказа, ни нетерпения — только та особая, вымученная сдержанность человека, который знает цену каждому слову, потому что каждое слово может стать спусковым крючком для воспоминаний, которые он столько лет пытался удержать под замком.

Оли не подняла глаз сразу. Она будто собирала силы, чтобы встретиться с ним взглядом, зная, что в его глазах она увидит не просто коллегу, не просто следователя, а того самого Арне, которого она когда‑то знала — того, кто ещё верил, что справедливость можно удержать в руках, не сломав при этом себя.

— Готова, — тихо ответила она, и её голос прозвучал непривычно хрипло, будто слова царапали горло. — Но… я должна сказать тебе кое‑что сразу. Это не будет просто.

Он кивнул, не требуя пояснений. Он знал: в Холмене «не просто» означало «больно».

Аутопсия началась — не как холодный, отстранённый процесс, а как медленное, мучительное обнажение истины, слой за слоем, будто сама смерть сопротивлялась тому, чтобы её разобрали на факты и цифры. Оли работала методично, с той особой тщательностью, которая рождается не из педантичности, а из уважения к мёртвым: она не спешила, не пыталась скрыть от Арне ни одной детали, даже самой жестокой. Каждый её жест, каждый наклон головы, каждый едва уловимый вздох — всё это было частью этого тяжёлого ритуала.

И вот, когда казалось, что уже не осталось ничего, что могло бы удивить — ни следов насилия, ни признаков борьбы, ни даже намёка на то, что Софи сопротивлялась своей судьбе, — Оли замерла. Её пальцы, привыкшие к холоду металла и плоти, вдруг дрогнули, и это едва уловимое движение было страшнее любого крика.

Она наклонилась чуть ниже, прищурившись, будто пытаясь разглядеть в этой неподвижной, застывшей тишине что‑то, что ускользало от взгляда. Потом осторожно, почти благоговейно, коснулась рта Софи — не грубо, не торопливо, а так, словно боялась причинить ей боль даже сейчас, когда боль уже не имела значения.

— Здесь… — тихо произнесла Оли, и её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, будто стыдясь этой слабости. — Здесь что‑то есть.

Арне шагнул ближе — не резко, не порывисто, а так, будто каждое движение давалось ему с трудом, словно он сам чувствовал этот холод, проникающий под кожу. Он смотрел, как Оли осторожно, миллиметр за миллиметром, извлекает из рта Софи старинный предмет — монету.

— Ещё одна ? — удивился он

Монета была потемневшей от времени, с неровными, будто выцарапанными в спешке краями; на её поверхности тускло поблёскивали выгравированные координаты — те самые, что уже успели стать зловещим знаком, предвестником чего‑то большего, чем просто убийство. Металл был холодным, почти ледяным, и когда Оли положила монету на стальную подставку, звук, с которым она коснулась поверхности, прозвучал в тишине как приговор.

— Я видела такие раньше, — тихо сказала Оли, не глядя на монету, а будто обращаясь к самой себе. — Не часто. Но видела. Это старые монеты. Их использовали… ну, не для оплаты. Для чего‑то другого. Как символы. Как… метки.

Арне наклонился, рассматривая монету, но не прикасаясь к ней. Его интересовало не столько физическое доказательство, сколько смысл, скрытый за этим жестом. Убийца не просто оставил монету — он оставил послание, и это послание было адресовано не полиции, не городу, а кому‑то конкретному. Или, что ещё страшнее, всем сразу.

— Кто мог это сделать? — тихо спросил Арне, и в его голосе прозвучала не столько просьба о фактах, сколько мольба о понимании — о том, чтобы кто‑то помог ему собрать воедино эти осколки смысла, пока они не рассыпались окончательно.