Тринадцатая нить

Анна сглотнула.

— Я не могу его убить. Я не убийца.

— Тогда он убьёт тебя, — сказала Мария, и в голосе её появилась сталь. — Как убил меня. Как убил остальных. Мы все верили, что сможем его переубедить. Что любовь спасёт. Но его сердце — это нить, которая не чувствует. Он не человек, Анна. Он — ткач. Ему нужны только глаза.

Она протянула руку и коснулась лица Анны. Прикосновение было ледяным, но не болезненным — скорее, похожим на прикосновение мокрой ткани.

— Я пришла, чтобы сказать тебе одну вещь, — прошептала Мария. — Когда ты сядешь за его станок в первый раз, он покажет тебе своё прошлое. Каждую Пряху он вплетает в себя. Ты увидишь нас. Ты увидишь его. И если ты сможешь найти его слабость — в той самой ткани, что он соткал в начале, — ты сможешь его уничтожить.

— В начале? — переспросила Анна.

— В его первой основе, — кивнула Мария. — Она хранится в подвале. Но не той, где прялка. Там — другая. Там — ковчег. Его первый шедевр. Если ты разорвёшь его, он умрёт.

Комната вокруг них начала меркнуть. Ткани истончались, свет угасал, и Анна почувствовала, что просыпается.

— Мария! — крикнула она. — Как мне спуститься в тот подвал? Где он?

Мария улыбнулась — печально, почти ласково.

— Ищи дверь за гобеленом с белым оленем, — сказала она. — Он слышит, но он не говорит. Он просто ждёт, пока кто-то достаточно смелый откроет его.

Её силуэт начал растворяться.

— И будь осторожна, Анна, — добавила она, уже исчезая. — Ткач чувствует сны. Если ты запомнишь слишком много, он узнает, что я приходила. И тогда... — она замолчала, — ...тогда я стану ковром у его порога.

Она исчезла.

Анна осталась одна в тускнеющей комнате. А затем снова наступила тишина.

---

Анна проснулась от холода.

Она лежала на кровати, и серый шёлк покрывала успел нагреться от её тела, но по коже пробегал холодок — будто кто-то только что коснулся её ледяной рукой. Она села, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Сон был слишком реальным.

Она посмотрела на комод. Ящик, где она нашла ленту с инициалами, был приоткрыт. Анна замерла. Она точно закрывала его. Она помнила, как задвигала его со стуком, когда Ткач вошёл.

Она встала и подошла к комоду. Внутри лежала та же лента, та же расчёска. Но теперь рядом с ними — новый предмет. Маленький, стеклянный, на серебряной цепочке. Кулон.

Анна взяла его в руки. Это была бусина — матовая, тёмная, похожая на ту, что она видела на карте потолка. Только внутри неё что-то мерцало. Она поднесла кулон к окну — в лунном свете внутри бусины проступил силуэт. Женщина. С длинными тёмными волосами.

— Мария, — прошептала Анна.

Кулон дрогнул в её руке, и на мгновение Анна почувствовала тепло — как будто кто-то сжал её пальцы в ответ.

Она надела кулон на шею. Он был холодным, но приятно тяжёлым, и когда он коснулся её кожи, серебряная нить на запястье пульсировала тише, спокойнее.

Анна подошла к двери. Она была не заперта. Конечно, Ткач не запирал её — ему не нужно было.

Она выглянула в коридор. Длинный, пустой, с ткаными гобеленами на стенах. В самом конце, там, где коридор поворачивал, она увидела его. Гобелен с белым оленем. Он висел на видном месте, и олень смотрел на неё стеклянными глазами, вышитыми серебряными нитями.

Анна сделала шаг в коридор.

И в этот момент серебряная нить на её запястье резко дёрнулась — острой, режущей болью, которая пронзила руку до плеча. Она вскрикнула и прижала запястье к груди.

— Не сейчас, — прошептала она, глядя на гобелен. — Я знаю, что ты слышишь. И я приду. Но не сейчас.

Она отступила в комнату и закрыла дверь.

Сердце колотилось, но она чувствовала, что сделала первый шаг. Она знала, где искать. Она знала, что нужно делать.

Она зажгла свечу, стоявшую на подоконнике, и села за стол. Перед ней лежал обрывок пергамента, который она нашла в ящике, и рассыпавшиеся чернила. Она обмакнула перо в остатки чернил и написала одно слово:

«Станок»

Потом ниже:

«Подвал за оленем»

И наконец, в самом низу:

«Его первая основа — его смерть»

Она спрятала лист под матрас и погасила свечу.

В темноте Анна лежала на кровати, сжимая кулон с душой Марии, и чувствовала, как серебряная нить пульсирует медленнее, довольнее.

Она не знала, сколько у неё времени. Может быть, день. Может быть, неделя. Но она знала, что не станет тринадцатой.

И когда за окном занялся серый рассвет, Анна была готова к первому уроку за станком.