Просить себя

Eny Gyoss

Просить себя

На Руси

Вот уж который день ледяное ненастье не отпускало землю кайчей. Друзья выбирались из дома только чтобы набрать дров из дровника – благо заготовлено было немало.

– Надобно б мне в избушку Светлоликого шамана сходить, – вдруг забеспокоился Мо, – дух Харуна уважить, прибраться малость

– А что, там не живёт никто? – Эрн прервал свои хлопоты по уборке избы.

– Не живёт, – ответил Мо, – как покинул шаман сей мир, хижина его местом Силы стала.

– Неужто там прибраться не кому, коли место столь знатное?

– Видишь ли, Эни, в иных местах, редких, только шаману пребывать дозволено; вот и ждёт место то меня. Слышу, как зовёт.

– Как так «зовёт»? Ты ж почитай избу не покидал, вон, который день затворниками у печи сидим! Хотя… – Эрн присел на край скамейки. – По мне так вовсе неплохо нам тут, в заточении эдаком: сыты да согреты, – довольно улыбнулся он. – Верно сказывал: добрый народ, кайчи, щедрый и усердием сполна наделённый. Вон дров тебе натаскали сколько!

Эрн, преисполненный радостью, похлопал и погладил скамью, будто старого друга.

– Да ну! Что, так прямо и «зовёт»? – будто вспомнил он, с чего начал и с удивлением посмотрел на дедушку, ожидая какой-нибудь чудный ответ ⎯ глядишь, и беседа заладится.

– Дак нынче и призвало… ночью, – буркнул Мо, немного озабоченный и принялся собирать походный мешок.

– Да как же ты пойдёшь-то без ледоступов?! – Эрн вскочил с лавки и подошёл к дедушке, разглядывая, что он там берёт с собой в дорогу. – Ты погляди только, сплошной лёд вокруг и уж какой день не отпускает! Поди и пару шагов не пройти: повсюду ямы да горки. Пережди уж.

И тут за стеной раздался грохот падающих жердей.

– О! Вот те на! Наши псы сторожевые опять кого-то зацепили, – воин не смог удержаться от смеха. – Вот уж и правда не жерди, а стражники неусыпные!

В распахнувшийся проём протиснулась голова кайча.

– Великий шаман, позволь посетить жилище твоё! – охрипшим тонким голосом кайч с трудом выговаривал слова на языке русичей вперемешку с родным.

Мо тут же подошёл к проёму и помог поднять шкуру:

– Да, прошу в дом пожаловать!

– Я – Аймо, – кайч поклонился – сначала Мо, затем – Эрну.

– Я тут… от дедушки Мун Ги, – замялся кайч, – он передал вам это.

Аймо снял со спины увесистый мешок и положил у печи, после чего, вновь откланявшись, спешно покинул избу. Снаружи снова донёсся грохот падающей жерди. Друзья рассмеялись уже вдвоём.

– Какие то волшебные жерди! Кто б не пришёл, непременно сообщают! И даже о том, кто покидает нас, докладывают! – Громко смеясь, выдавил из себя Эрн.

Но тут лицо его резко изменилось: теперь оно выражало не то испуг, не то удивление. Мо с вопросом уставился на Эрна, даже рот чуть приоткрыл:

– Ну что опять стряслось?

– Дак… – Эрн озадаченно почесал затылок. – То ладно, что не ведаю, на кой всякий раз ставлю эти жерди к стене; и то, что они падают от малейшего прикосновения – тоже ладно – нынче лёд везде, – но объясни мне тогда… – Эрн на мгновение застыл в своём вопросе: – Отчего не посыпались они, когда такой дикий ветер гулял вокруг избы, завывал тут да брёвнами скрипел?! Они ж простояли всё то время как ни в чём не бывало!

Быть того не могёт! Я ведь сам видел, как снежная пурга – просто невообразимая, безумная – кружила вокруг избы с диким свистом! А жерди-то, столь чуткие ко всему, так и остались стоять! А? Как так? Живые они что ль?!

Воин тревожно заходил взад-вперёд, вспоминая былую ночь.

– Не-е-е-т… никак такое быть не могёт! Что тут вообще деется-то, а? Скажи мне, Мо, не молчи, иначе я и вовсе умом двинусь со всеми этими чудесами твоими! Вот как повёлся с тобой, так впору и с ума спрыгивать, как с телеги на ходу! И все объяснения твои ⎯ всё одно в головёнку мою не вмещаются!

Эрн резким движением набрал из ведра кружку воды и выпил всю, не отрываясь; потом сел на лавку и уставился на мешок, принесённый кайчем:

– Бьюсь об заклад… поди и тут какая-нибудь чудинка имеется, – нервно хихикая, воин потянулся к мешку.

Сначала вытащил лукошко с провизией и бережно поставил на стол. Кажется, никакой неожиданности не случилось, и он с облегчением и вздохнул, даже обрадовался, предвкушая сытную трапезу. Но как только снова заглянул внутрь, будто испугался и, бросив мешок, вскочил со скамьи и порывистым шагом подошёл к печи:

– Ну вот, я так и знал! – сердито бросил в сторону мешка.

– Ты только надумал в избу Светлоликого отправиться, а тут, как по хлопку, рраз, и на те вам ледоступы!!! – Эрн поднял руки вверх и возбуждённо похлопал в ладоши. – Я или верно уж с ума своего съехал, иль со своим разумением по разным дорожкам разошёлся? Да разве ж можно так много чудного на одну телегу грузить?! Так и колёса отвалятся!

Воин качал головой – не то с досадой, не то с негодованием, – а потом забился на лавке в угол поближе к печи и стал что-то бурчать себе под нос. Мо, проникшись состоянием друга, долго не трогал его; отложил в сторону свою одежду, молча достал из лукошка съестное и стал хлопотать у стола, то и дело поглядывая на него.

В конце концов Эрн успокоился, а как взглянул на стол, будто и забыл вовсе о том, что так распалило душу его.

– Хорошо быть шаманом! – уже снова довольный, он сел за стол и жадным взглядом попробовал всё, что там было.

Дедушка недовольно нахмурился:

– Быть шаманом – тяжёлая ноша, Эни, и не всякому унести её! Ну да ладно… – кратко высказавшись, он посмотрел на воина своими добрыми глазами, потёр ладошки и скомандовал: – Ну что, поехали!

Ели молча. Дедушка не очень любил разговаривать, когда «смаковал» что-либо с душой приготовленное, хотя с Эрном редко это удавалось. В этот раз воин оказался не шибко разговорчивым: кроме восторгов и похвал ничего более не говорил. А по окончании трапезы спешно убрал со стола, позволив дедушке полежать на скамье, после чего расположился на своей, прильнул спиной к стене и глубокомысленно уставился в потолок.

– Ну так и иди к Светлоликому, убраться ж надо, коли ледоступы тебе принесли.

Мо неспешно достал из мешка нехитрое приспособление, одел на ноги покрутил туда-сюда:

– Ладные, с душою сделаны! Ну, думаю, недолго там пробуду, ты тут один не скучай. – Мо неспешно накинул на себя тёплую соболиную шубу и уже в проходе, развернувшись к Эрну, добавил: – Если что, в мешке и для тебя ледоступы лежат, – развернулся и скрылся за накидкой.

…Снаружи раздался грохот падающей жерди…

Воин не удержался и рассмеялся. Потом встал и заглянул в мешок: «Надо же, и про меня не забыли! – Повертел в руках новенький нехоженый ледоступ. – Пойду-ка жерди к избе верну, а то без них как-то и не по себе уж».

В ледоступах передвигаться оказалось куда легче, оттого Эрн успел многое вокруг избы поправить.

Мо вернулся только к вечеру. Потрапезничав и оживив почти потухшую печь, друзья с прихлёбом попивали дышащую терпким горячим ароматом дедушкину настойку.

– А кто таков этот Мун Ги? – неожиданно спросил Эрн.

– Мун Ги?! О-о! – дедушка преисполнился величайшим почтением. – Это – здешний собиратель и хранитель всех обычаев, поверий, легенд и всего, что когда-либо в племени кайчей случалось. Скажу тебе, преинтересный человек! Сам Харун приглядел его, когда тот молод был и умом цепким да памятью редкой отличался. А ещё он рассказчик на редкость умелый. Да ты ещё с ним познакомишься, непременно познакомишься! Думаю, он тебе по душе придётся; к тому же он и язык русичей знает, хоть и похуже, чем Хосётэ.

Немного помолчав, Мо добавил: – Мун Ги всё знает, оттого и каждый кайоч полон историй, на коих всё племя зиждется. Но истории те непросты, Эни, – дедушка сверкнул своими хитрыми глазами, – они каждому кайчу опору дают невидимую, но прочную; оттого каждый здесь, аки камень драгоценный, а народ – дивному узору, из них сложенному, подобен. Так что рот не разевай, да внимательней будь, покуда средь люда здешнего ходить будешь, да с жизнью кайчей знакомиться.

– Хм… – Эрн заёрзал на месте. – И что, они… о Большем ведают?

– Ведают, – закивал Мо, – в каждом из них оно живёт и всяк здесь опору в Большем в себе имеет.

– Ну-у-у… не спорю, люди добрые, забавные… – протянул Эрн. – Хотя… мне ведь о тебе тоже такого порассказали, когда к тебе отправился! А как глянул на тебя ⎯ такой обычный дедушка. Может и они…

Мо захихикал:

– У порядка нашего огромное лицо ⎯ одно о себе заявляет, потому других не слышит и не видит.

– Ага, помню твоего шорника, – улыбнулся Эрн.

– Оттого, – продолжил Мо, – самый слабый завсегда самым сильным желает быть… хотя бы выглядеть… и более всех о себе заявляет. Кто и вправду силён, о том не заботится. Мудрый старается выглядеть слабее, чем есть в самом деле. Любящий мудрец Большему подобен: готов стать слабым ради того, чтобы другие сильнее стали.

Так и кайчи ⎯ не пыжатся, чтоб себя возвысить. Я ведь открыл тебе душу свою, вот и потрудись, чтобы и они открылись.

– Ой, дивны слова твои! – Эрн окончательно сполз на лавку. – А в чём, скажи мне, вера здешняя от иных отлична? Что за Бог али Дух для них самый могущественный?

– Тот, что делает их больше, – ответил Мо. – и тот, что благодаря им сам больше становится.

– Хм… – воин громко вздохнул.

– А чего тут не понятно, – ответил на вздох дедушка. ⎯ Вспомни-ка отца Михаила. Он сказал как-то: – Глядя на великую гору, всяк восхищается вершиной её, но мало кто восхищается мощью её основания, без коего вершина не поднялась бы столь высоко. Сразу и не уразумеешь, что Малое в основании всякого величия лежит. И, выбирая между Большим и Малым… выбирая Бога, мы не задумываемся, а что выбирает Бог?

⎯ Ну-у, это я помню, ⎯ согласился Эрн, ⎯ из истории с Игнатом.

Мо кивнул в ответ и добавил: ⎯ Стало быть, вера их в том, чтобы не просто ублажать и восхвалять Большее да покланяться ему, но ⎯ взрастить его в себе, дабы ему подобным стать. Кайчи верят, как и Михаил, что можно дверь в сердце своём отворить, – ту, через которую Единый войдёт в тебя. Потому… – дедушка сделал паузу, – умеют они по Пути своему идти, на него опираясь, – на Большее, что в нём пребывает.

Эрн долго молчал, размышляя над словами дедушки. Треск разгоревшихся дров в печи, тепло, заполнившее избу, душевный разговор о тайном… – всё это вызвало в душе его неведомое и очень сильное чувство: что и он здесь пребывает на своём Пути, и тоже един с ним. Он долго наслаждался этим чувством, пока невесть откуда взявшийся вопрос не нарушил внутренний покой:

– А вот скажи… в который раз слышу от тебя, будто у себя просить надобно, когда трудно али ответа не видишь. Вон и Михаил твой о том же сказывал. Как же понимать это? Отчего-то мне нынче вопрос сей в голову пришёл, покуда вокруг избы хлопотал.

Мо развернулся к воину:

– Отчего-то в голову пришёл?

– Ну… – замялся воин, – покуда ты у Светлоликого прибирался, я тут в раздумьях пребывал: отчего чудного да непонятного вокруг меня нынче столь много набралось. Да так много что… – Эрн с досадой махнул рукой и продолжил, – речи твои уж больно мудрёны: не ответы, а скорее загадки, куда более мудрёные. Трудно мне вот так сразу ко всему необычному, что вокруг тебя витает, привыкнуть. Не совру: хоть и интересно до жути бывает. Вот, размышлял я, размышлял покуда вокруг избы убирался, да отчего-то у самого себя и спросил: как же мне столь нового да небывалого в себя вместить? А тут раз и как будто ответ рядом на полке лежал, словно сам себе и ответил!

Воин прервался на миг, глубоко вздохнул, словно воздуха ему не хватало. – Вот и ответ был таков: мол, принять небывалое не можешь, оттого что воздух выдохнул, а ты возьми да вдохни поглубже; глядишь, и вберёшь в себя всё непривычное, что к тебе подступило; ведь оно желанно тебе, чего греха таить!

Тут и вспомнил про то, как ты сказывал, что себя просить надобно, когда невмоготу станет. Вот пока вокруг избушки хлопотал, всё вдыхал да вдыхал небывалое ⎯ ну-у, не ртом, а будто в себя вместить норовил. И, знаешь, как-то полегчало мне, спокойнее что ли стало, да уразумел, что оно – во мне уже, и, стало быть, моё тоже.

Эрн замялся, подыскивая нужные слова: – Хм, даже объяснить всё то непросто. Диву даюсь, как то тебе удаётся всякий раз слова подбирать нужные.

Лицо дедушки озарилось довольной улыбкой:

– Вот и дивно, вот и ладненько, что сам себе ответил, да ещё так, как и я б, пожалуй, не смог. – Мо подошёл и приобнял слегка приунывшего друга. – Я рад за тебя и горжусь твоей стойкостью и желанием во всем разобраться! И поверь, ты всё сдюжишь, всё одолеешь; я в том ни капельки не сомневаюсь! Пожалуй, расскажу тебе одну историю.

Мо умостился поудобнее на своей лежанке и начал свой сказ:

– Был со мной один случай на Руси. Отправился я из киевских окраин в сторону Московии – на северо-восток ⎯ да и забрёл в места почитай вовсе безлюдные. Осень на исходе ⎯ зимние холода вот-вот нагрянут. Дороги так развезло, что с трудом пробирался. Всё лесом идти старался, коли можно было. Лес в тех местах – то чаща, то – поле, и ни одной мало-мальской деревеньки по пути! А дело уж к вечеру ⎯ как бы в лесу не пришлось ночевать.

К небольшой речушке вышел по дороге. Тут и вспомнил: сказывали мне на прежней стоянке, что где-то у реки деревенька есть, коли дороги держаться. Стал искать, а той всё нет и нет. Я уж расстроился: вдруг пошёл не так. Тем временем шибко похолодало, ветер пронизывающий. Гляжу, дождь собирается. «Эх, – думаю, – придётся ещё и шалаш сооружать!»

Иду, место подходящее присматриваю, как вижу, дом стоит недалеко от реки. Хорошая изба такая: большая, да постройки вокруг разные. «Неужто повезло?» – подумал да шаг ускорил.

Вроде и рукой подать, но покуда шёл, солнце уж и село. Иду, а ветер прямо в лицо, да такой холодный! Тут и дождик начал моросить, да всё сильнее и сильнее.

Подошёл к дому, вижу: свет горит в оконце. Собаки залаяли. Постучался. И тут дождь как дал! Я к двери прижался всем телом, чтоб не промокнуть вовсе – сверху козырёк небольшой, – а сам жду, когда дверь-то откроют.

Открылась родная! Стоит мужик предо мной да на меня с подозрением глядит: «Кого это тут на ночь глядя принесло?» Живенький такой мужичок-то, глаз пронзительный, хоть и не молод уж: морщины лица не пожалели.

– Не пустишь, добрый человек, странника переночевать да обогреться? – говорю робко, – в долгу не останусь. И в лесу переночевал бы, да ненастье нынче.

Тот ещё раз оглядел меня сверху донизу. А я стою под дождём да улыбаюсь ему, будто родному. Борода у меня уж выросла шибко великая, да накидка поверх длинная – не иначе монах странствующий. Тот и молвит:

– Не монах, часом?

– Нет, – говорю, – странник я. Через места сии в города русские путь держу.

– Ну, заходи, коли человек хороший, – ответил тот и вмиг сменил настороженность на улыбку добрую. ⎯ Я – Игнат.

– Алексеем буду, – поклонился в ответ.

– Сымай с себя всё, а я щас вернусь, – говорит, – надо бы от дождя кое-что укрыть.

Зашёл я, огляделся. В доме прибрано, тепло и уютно: всюду рука хозяйская видна. В печи дрова трещат вовсю, душу греют. Смотрю с печи два мальчугана смотрят на меня, да женщина с полатей слезает, с любопытством глядит на меня, – хозяйка, видать.

– Входи, мил человек, да сымай одёжку мокрую, – засуетилась хозяйка, взяла у меня шапку и накидку, насквозь промокшие, – Марией меня кличут.

Тут и хозяин вошёл. Скинул с себя намокшую плащаницу, огляделся, будто думая, куда путника приладить. А сам довольно руками потирает, показывая, что замёрз. В избе-то тепло, отчего меня тотчас и разморило. Мужик лишь поглядел на хозяйку молча – видать, за многие годы без слов понимают друг друга – и та спешно стала на стол накрывать: достала чугунок с печи, миски, ложки разложила, хлеб порезала…

– Что ж, присаживайся, Алексей, странник ты наш, – говорит, – отведай с дороги ужина, ещё тёплого. Мы завсегда странникам рады.

Большой стол с двумя скамьями стоял у маленького окошка прямо напротив входа в избу.

– Замёрз, поди, с дороги, – хозяин всем своим видом показывал доброжелательность, – давай-ка, иди туда, там теплее будет. А мы уж согретые. – Улыбнулся Игнат, показывая на лавку, что ближе к печи.

Расположился я на скамье ближе к теплу. В мутном окошке уже мелькали вспышки молний и слышалась громкая дробь от падающих капель. А за спиной у меня весело трещали дрова. Домашнее тепло располагало к душевной беседе.

*

Прям как мы нынче сидим с тобой, – улыбнулся дедушка, встал набрал из ведра воды и долил в котелок на печи.

– Вот-вот, ты так сказываешь, а я будто там, в избушке у Игната сижу на скамье, – засмеялся Эрн. – Ну-ну, давай, сказывай что ж там дальше было.

Мо выглянул наружу, впустив холодный клуб воздуха.

– Ухх, мороз нынче схватится! – с удовольствием заключил он, потирая ладошки. – Ну да ладно, слушай дальше:

⎯ Хоть и не голоден я, но гостя нежданного уважу. – Игнат достал из-под скамьи и поставил на стол приличный кувшин, как оказалось – с хмельным питием. На его добродушном лице уже не осталось и следа какого-либо недоверия. По всему видно было: человек он, дюже соскучившийся по общению, в особенности, такому – с человеком незнакомым, издалека пришедшим.

Хозяева вновь незаметно обменялись взглядами, и женщина тут же обмякла вся, лениво зазевала:

– Игнатушка, вы уж тут ужинайте, а я дюже утомилась нынче – пойду отдыхать, – мягко сказала она мужу, – завтра дел – невпроворот. Ты ж не забудь с утречка… – она кивнула ему, напоминая о чём-то своём.

– Да-да, Марьюшка, не волнуйся, коли чего гость подсобит, – Игнат с вопросом посмотрел на меня, будто проверяя.

– Верно, хозяюшка, – отвечаю не раздумывая, – подсоблю во всём.

А Игнат-то на голову меня ниже, да в плечах меньше; стало быть, думаю, к месту я оказался.

Мария забралась наверх, откуда спустилась и закрылась небольшой занавеской.

По взгляду Игната я быстро сообразил – мужик настроен на долгое и тесное общение. Он неспешно наложил себе в миску овощей и подвинул мне чугунок:

– Отведай-ка, Алёша, щей, что моя Марьюшка готовит! Обещаю – в чугунке ничего не останется опосля тебя. Да хлебушка нашего… – он подвинул миску. – Кушай, не стесняйся. Я-то уж сыт, потому лишь чуток себе положу, а вот наливочки своей ягодной отведаю вместе с тобой. Посидим, потолкуем… – он протянул мне чарку. – Как же ты, мил человек, забрался-то сюда? И как тебе дороги здешние?

– Да дороги уж развезло все, – отвечаю с усмешкой, – телеги уже не ездят, а снега ещё нет. Я больше лесами, лесами. Деревню искал, да вот набрёл на твой дом. А ты как тут поживаешь ⎯ в уединении таком?

– Да… – махнул рукой Игнат, – я тут сам по себе… сам себе хозяин. У меня – своя земля пахотная ⎯ не монастырская. И всё сам, всё сам. Работы много, тяжело, но справляюсь. Нам хватает. Зато спокойно здесь. Редкий человек заберётся в наши места. Я уж не стал дорогу телегой разбивать, чтоб никто нос сюда не совал. Сам-то знаю, как проехать, коли надо. И когда место для избы искал, от дороги ушёл подальше, иначе забот не оберёшься. Сам знаешь – всяк люд бывает. А тут им делать неча, они-то больше вокруг дорог снуют. Хотя, помощник бы не помешал, но как-то не везёт мне в этом. Не желает никто работать, вот ведь как! Бывали тут… Поработают малёк, наберут добра да сбегают. Двое уж таких было. Украдут что-нибудь да и ищи-свищи. В деревне, – там не так, а здесь – живёшь себе один. Правда, жил тут недалеко один бобыль, безземельник, и чем только жил, не знаю, да съехал: в монастырь подался.

– А сколь до ближайшей деревни будет? – спрашиваю.

– О-о-о, почитай вёрст пятнадцать, – ответил Игнат, – так что ты далече забрёл, дорогой! Тут вёрст двадцать пройдёшь, и – ни души. Пусто. Сюда редко какой охотник забредёт, да и то разве что посуху. Правда, пару раз верхом заезжали. Один раз военные заехали ко мне, да так грубо держались! Благо, не тронули – командир ихний не дал. Ой, не понравились они мне! Еды набрали и уехали. Как они сюда забрались, сам не разумею.

– И вы тут одни живёте?

– Ну да. А что? У меня вон хозяйство какое: корова имеется ладная, пару быков, козы, куры, утки, гуси. Ой, живности всякой! Вот мы с женой и хозяйствуем, да помощники вон растут. Рыбы в реке – полно. Ну да, бывает, на рынок езжу, ежели есть что поменять. А так, запасов всяких на зиму хватает. Живём душа в душу, дети растут… да пошто нам города те?

– А дороги здесь, похоже, и нет? – я всё о своём, мне же идти ещё.

– Отчего ж, есть, – хитро поглядел на меня Игнат, – ближайшая вёрстах в двух отсюда. – Он отпил из своей чарки и продолжил: – Я ж что и спрашиваю: дорогу развезло? Сам давно там не был. Беда у меня недавно случилась, – лошадёнка моя сдохла. Проткнула ногу, заболела, да сдохла. Теперь вот и не знаю, как без лошади землю пахать. На быку буду пахать, покуда новую не куплю. Но зато мясом запасся на всю зиму. А ты, Алёша, расскажи мне лучше, что нынче в городах деется, коли был там, а то давненько не бывал я средь людей ⎯ любопытно.

– Да всё как обычно, – я не знал, что и сказать, – жизнь идёт своим чередом. Слышал, как воевода зачитывал указ князя о наборе людей в свою дружину. Всяк, кто пойдёт на службу к князю, будут иметь довольствие и от всех долгов освободится. И, говорят, многие записывались. Ну, что там ещё…

Словом, порассказал ему о том о сём.

– Что ж, добре. А поведай-ка мне, откуда сам да куда путь держишь, – вдруг сменил тему хозяин. – Гляжу, на бродягу-то не похож – не в лаптях пришёл. Сапоги-то у тебя добрые, да и накидка справная, – Игнат кивнул в сторону прихожей, – да и сам ты, вижу, не крестьянин, и не служивый. Чьих будешь-то, Алексей? – Игнат к тому времени чуток захмелел.

– Дак, странник я, – говорю, – хожу по миру. Поживу немного в одном месте, да и иду дальше. Так вот полмира и прошёл уж.

– Да ты что?! – Игнат аж вскочил со своей скамьи, словно перед ним чудо случилось, а не простой человек сидит. – Да ты, поди, столько повидал всего?!

– Ну-у-у… – говорю, – да, всякого повидал.

– Вот так повезло! – Игнат тотчас наполнил чарки и вмиг опустошил свою. – Расскажи-ка ты мне лучше, Алёша, какие чудеса ты видал. – Игнат отодвинулся от стола, облокотившись на спинку скамьи, раскинул в сторону руки и, закинув ногу на ногу, приготовился слушать. Сидит, довольный такой! Мне аж смешно стало. Говорили, говорили о том о сём, а тут ему чудеса подавай! Я даже как-то растерялся сразу: что ж ему рассказать такого.

– Да ты не робей, рассказывай, – поддержал он меня, – ночь длинная, наливочки много, на улице дождь зарядил – видать, надолго. Стало быть, с утречка работать не придётся, да и не гонит нас тут никто. А коли по хозяйству подсобишь мне, так и вовсе хорошо будет.

Я ж к тому времени много всего повидал, вот и стал рассказывать ему, как люди в других странах живут. А тот такой счастливый, аки ребёнок: слушает, раскрыв рот, то и дело руками по коленкам бьёт, со скамьи подскакивает, громко крича: «Да ты что?! Вот это да!!! Ну надо же!!! Вот те раз!!!»

Один кувшин опустошили ⎯ он другой достал: так разговор наш его раззадорил.

– Да, много ты всего в жизни повидал, – подвёл он итог, наслушавшись моих историй, – а я ведь тоже! И постранствовал… Правда, по молодости, но всё-таки.

– Ох ты, надо же?! – мне тоже было любопытственно послушать о чудесах, хотя, если честно, ни о каких особых чудесах я ему и не сказывал. – Так расскажи, – говорю, – чего ты повидал в странствиях своих, – теперь уже я приготовился слушать.

Случай в Карпатах

*

Мо встал, походил по горнице, размялся, подкинул в печь несколько поленьев.

– Вот и вечер подступил, – протянул он задумчиво, глядя в мутное оконце.

Эрн ожидающе посматривал на дедушку, но помалкивал: боялся нарушить размышления друга.

Дедушка заговорил так же неожиданно, как и прервал свой рассказ:

Со мной ведь в жизни такое чудо приключилось! – начал было Игнат, потом замялся вдруг, помолчал, наполнил чарки и продолжил:

– Сам я из-под Киева буду. В молодости мы с Егором ⎯ другом моим закадычным ⎯ частенько уходили далеко от родных мест, ⎯ в поисках заработка да и из любопытства. Тебе то объяснять не надобно, ⎯ сказал и посмотрел на меня с улыбкой. ⎯ Как-то на запад пошли и добрались аж до Трансильвании. А там ⎯ Карпаты, огромные горы. Слыхал?

⎯ Слыхал, ⎯ отвечаю, ⎯ я ведь через Константинополь на север шёл и не сразу на восток подался ⎯ по землям тем потоптался малость.

⎯ Добре, ⎯ уважительно закивал Игнат, ⎯ Так вот, в какие только передряги мы с Егоркой не попадали: и в плен брали нас, да чуть не убили… ⎯ но то бог с ним. Вижу, мужик ты головастый ⎯ поведаю тебе историю, когда узрели мы с другом истинное чудо. Может, замолвишь слово мудрое.