Дороги Мага. Странник Межмирья

Тогда он сам вошел.

Она разломила хлеб, одну половину оставила себе, другую положила перед ним. Дуду ел и не чувствовал вкуса, однако знал, что должен доесть до конца. Потом женщина взяла чашу, отпила и передала ему. Он сделал то же самое. Когда он поставил чашу обратно, она коснулась его руки, и в этот миг ему показалось, что где-то далеко открылись все двери, через которые он прошел, хотя ни звука не было.

Дальше сон сохранился хуже. Он помнил, что сидел уже не напротив нее, а рядом, на краю ложа; помнил ее руку у себя на затылке и запах масла, который был сильнее храмового дыма. Потом исчезло и помещение. Осталось только ощущение чужого тепла совсем близко и странная уверенность, что отсюда ему уже не надо никуда идти. Это длилось долго или одно мгновение — во сне он различить не мог.

Перед самым пробуждением женщина все-таки сказала несколько слов. Он услышал их ясно и тут же потерял большую часть, словно фраза была длиннее того, что могла вместить память. Осталось только:

— Теперь останься.

Он проснулся от шагов в проходе. Несколько мгновений лежал неподвижно и не сразу понял, в каком помещении находится. Рука его была прижата к груди, а на ладони еще сохранялось ощущение чужих пальцев, хотя, открыв глаза, он увидел только стену, свернутую одежду и гаснущий светильник.

Потом вошел служитель с водой, и сон быстро стал обычным сном. Хлеб был перед ним накануне, масло горело всю ночь, о ложе он спрашивал еще во время приготовления к службе. Даже слова могли остаться от старого служителя, который велел провести здесь ночь. К тому времени, когда начались утренние приготовления, Лугалькингенешдуду уже думал о том, какую формулу ему предстоит сегодня записать.

С восходом повторили несколько коротких формул, после чего ему вернули обычную одежду. У внешнего двора ждали старейшины, и старый советник спросил, тот ли человек вышел, а на вопрос, рассказали ли ему уже, ответил, что ему рассказывают многое.

Совет собрался в тот же день, и спор был короче прежнего: храмовый управитель сказал, что служба совершена, старейшины по очереди подтвердили прежнее решение, и, поскольку изменять ничего не хотели, сослались на прежнюю запись.

Впервые после его полного имени следовало обозначить царское достоинство. Текст Дуду составлял сам. Когда-то старший писец положил перед ним новое достоинство Эншакушанны и велел поставить правильно; теперь новое достоинство относилось к нему самому. Он нашел старые формулы, сравнил несколько изводов, выбрал краткий и долго рассчитывал строку, а после написал:

Лугалькингенешдуду, лугаль Урука.

Имя заняло строку почти целиком. На этот раз места для него хватило. Лугалькингенешдуду перечитал написанное и отдал табличку писцам снять копии.

Через три дня ответ отправили в Ур, и таблички из Ура он ждал дольше, чем хотел себе признать. Когда она наконец пришла, на обороте, среди обычных хозяйственных строк, стояло обращение к нему как к царю Урука. Спрашивать, кто он такой, перестали.

Он показал табличку старому советнику.

— Вот как они теперь пишут.

Старик прочел обращение и спросил, много ли переменилось с прошлого письма.

— Медь та же и сроки те же.

— Стало быть, слово нашли верное.

Лугалькингенешдуду по-прежнему ходил в тот же дом, ел тот же хлеб и почти всякий день сидел в той же комнате при Эанне. Люди стали кланяться ниже, иные замолкали, когда он входил, и это мешало работе. С послами стало проще: теперь всякий знал, кому отдать письмо, и короткого титула хватало там, где раньше приходилось объяснять устройство всего Урука. После поставления его чаще звали на службы, связанные с городом; он приносил дары от совета, присутствовал при чтении, иногда сам произносил несколько строк. Храмовые дела по-прежнему вели храмовые люди, и вмешиваться в их порядок без нужды он не собирался.

Старый служитель все чаще просил его остаться, когда собирались гадать по очередному делу. В прорицаниях он понимал мало и давно привык, что один исход считают ясным, другой сомнительным, а третий велят повторить через несколько дней. Решали, ехать ли ему в поселение у западного канала, и гадатель, посмотрев на знаки, сразу сказал: ехать. Через несколько дней спрашивали о расчистке участка того же канала, и ответ вышел неясным, спорили долго, меняли слова вопроса, потом перенесли гадание на утро. Дуду ушел прежде конца: его ждали люди по делу о зерне.

Потом был сон. Он редко запоминал сны, а этот запомнил именно потому, что в нем почти ничего не происходило: он шел вдоль ограды, видел сломанный участок и за ним одну белую козу, запутавшуюся между сухими ветвями. Утром сон показался ему настолько пустым, что вспомнил он о нем лишь за едой.

Днем при Эанне искали трех животных из храмового стада. Одно нашли у воды, другое вернул пастух, третье пропало, и, когда сказали, что пропавшая коза белая, Лугалькингенешдуду велел смотреть у старой ограды к северу от храмовых загонов. Управитель спросил, почему.

— Приснилось.

К вечеру козу привели. Она в самом деле застряла у сломанной ограды, только у восточной. Старый служитель, услышав об этом, спросил, часто ли ему снится такое, и, получив отрицательный ответ, спросил, бывало ли раньше; Лугалькингенешдуду подумал и сказал, что о козе мог говорить пастух, а говорил ли, он не помнит.

Некоторое время после этого он следил за гаданиями внимательнее обычного. Вопрос о новом канале пришлось задавать дважды. О торговцах из Киша ответ вышел настолько темным, что решение приняли своим умом. Потом обсуждали его поездку в Ур, и ответ получили сразу.

Старый служитель отложил табличку и сказал, что про канал спрашивали второй день, а про поездку хватило одного раза. Лугалькингенешдуду ответил, что вопрос был проще.

— Может быть.

В Ур он отправился с двумя писцами и людьми, сопровождавшими городские грузы. Большую часть пути шли водой: сначала по каналу от Урука, затем по более широкому руслу, где встречались лодки с зерном, шерстью и тростником. В Уре его приняли люди, с которыми он уже переписывался по поставкам меди: старший писец городского хозяйства, управляющий складами и двое старейшин, державших прежний договор. Они встретились у складов возле пристани, сверили привезенную из Урука копию с местной, затем прошли по помещениям, где лежали слитки и готовые изделия, и только после этого сели обсуждать меру металла и ответную поставку зерна и тканей. Для Лугалькингенешдуду это была первая поездка, когда в Уре его принимали уже не как писца, привезшего чужое решение, а как человека, с которым заключали договор от имени самого Урука.

Договор подтвердили, медь отмерили без спора, а старый знакомый писец показал ему копию того первого письма, которое когда-то вернули в Урук с вопросом о достоинстве, и сказал, что теперь понятно, кому писать. Он взял табличку, прочел старую длинную формулу и рассмеялся, а на вопрос, чему смеется, ответил, что ничему, и отдал табличку обратно. Возвращаясь, он думал о старом письме: ответы он составлял почти так же, как прежде, зато в Уре теперь знали, кому писать.

Старый служитель, однако, порой смотрел на него так, словно чего-то ждал. Однажды он спросил, чего тот хочет, услышал, что ничего, и спросил, отчего же тот смотрит.

— Хочу увидеть, когда ты сам спросишь.

— О чем?

— Значит, еще рано.

Это раздражало, и через несколько дней он попросил старшего служителя поставить при вечерней службе другого человека вместо него. Тот без спора согласился. Потом Дуду решил, что поступил глупо, и в следующий раз пришел сам. Служба шла обычно: принесли масло, хлеб и шерсть, прочли слова перед Инанной, светильники гасли, когда их гасили, и о нем никто ничего не говорил. Лугалькингенешдуду успокоился и даже подосадовал на себя за то, что вообще об этом думал.

Поздно ночью он остался во внутреннем дворе почти один. Старый служитель ушел проверять людей у второго входа, где-то дальше ходил человек с лампой, из города доносились отдельные голоса, потом стихли. Он сидел у стены и перебирал в уме завтрашние дела: зерно для работников, письмо в Ур, спор двух семей о воде, люди, которых нужно послать к северным воротам.

Через некоторое время ему захотелось выйти. Сперва он не придал этому значения, а потом заметил, что думает о выходе снова. Во дворе было прохладно, воздух свободно шел через верхние отверстия, дыма почти не осталось, служба кончилась, и до утра ему оставалось только спать у стены. Лугалькингенешдуду остался и просидел еще некоторое время, глядя на свет у дальней двери.

Желание выйти не исчезло. Наконец он поднялся. У первого прохода сидел молодой храмовый служитель; когда Лугалькингенешдуду сказал, что выходит, тот спросил, не позвать ли старшего, и получил ответ, что не нужно. Он прошел через двор, потом через следующий, миновал хозяйственные помещения и вышел за внешнюю стену храмового участка. Ночь была обычной: где-то лаяла собака, у канала разговаривали двое мужчин, от домов тянуло дымом.

Он остановился. На воздухе стало легче. Постоял немного, стараясь понять, отчего именно легче, но ответа не нашел, и потому просто пошел домой.

Глава 3. Дар

За следующим разливом пришел еще один, и время после поставления постепенно вошло в обычный счет лет. Ремонтировали стены, расчищали каналы, разбирали тяжбы о земле, принимали медь из Ура и шерсть из Киша, отправляли зерно в Ниппур. Совет собирался и расходился, а решения после него оставались у Лугалькингенешдуду, как и было однажды записано. Царское достоинство тоже стало привычным: его ставили после имени в письмах, произносили при встрече послов, и только домашние продолжали называть его Дуду.

Отец уже оставил службу при Эанне и большую часть дня проводил во дворе. Его зрение слабело, пальцы дрожали, хотя учебные таблички внука он еще проверял и по одному клину замечал чересчур широкий срез палочки. Лугалькисальси тогда было около двенадцати; он учился в том же доме писцов, где вырос отец, переписывал списки сосудов, животных, должностей и городов, ошибался в порядке знаков и переделывал строки под взглядом деда.

Жара стояла несколько дней, и однажды утром отец лежал во дворе под навесом и был в памяти. Накануне отцу стало хуже, и жена Дуду послала одновременно за лекарем Эанны и за стариком, которого на их улице обычно звали, коли болезнь держалась дольше нескольких дней. Лекарь осмотрел глаза и язык Лугаль-эзена, велел давать ему воду понемногу и оставил масло для груди. Затем знахарь сел у входа, попросил не разговаривать без нужды и долго читал над чашей короткие слова, несколько раз называя Уту, Нанну и Энки. Затем водой из той чаши обмыли отцу руки и лицо. Ночью жар уменьшился, и утром он чувствовал себя лучше, спросил, привезли ли зерно из ближних полей, выслушал ответ и велел позвать внука с табличкой. Лугалькисальси принес вчерашний список городов; дед посмотрел, тронул пальцем строку и сказал, что промежуток широк. Потом позвал сына:

— Дуду.

Больше он ничего не сказал.

Семья совершила все положенное, принесла в храм хлеб и масло, писец записал имя умершего, Лугаль-эзена, сына писца, из дома при Эанне, служители приняли приношение и положили запись к другим погребальным табличкам месяца. Дуду проверил имя дома и отца, увидел, что оба написаны правильно, и вернул табличку. Потом тело вынесли, а приношение отнесли в храм вместе с записью.

Похороны прошли по установленному порядку, и через несколько дней Лугалькингенешдуду вернулся к городским делам. Короткое имя после этого стало звучать реже: так называли его теперь разве что жена да старики из дома писцов.

Со времени той ночи, когда ему захотелось уйти из внутреннего двора Эанны, прошло больше года. Он много раз присутствовал при службах, иногда оставался до утра, видел гадания и следил за светильниками, и всякий раз все шло положенным порядком. Старый жрец тоже смотрел теперь мимо него и говорил главным образом о храмовых делах.

Весной Лугалькингенешдуду поехал в Ниппур. Из Экура прислали табличку: следовало сверить долю Урука в поставках и работах, поскольку в старых записях времени Эншакушанны зерно считали по прежнему порядку, а при работах отдельно записывали людей города и людей Эанны. Спор был невелик, хотя письмами затянулся, поэтому несколько табличек и свидетелей отправились вместе с царем.

Ниппур он знал давно, однако теперь впервые приехал туда с достоинством, понятным ниппурским писцам без пояснений. Служители Экура назвали его полным именем, писцы сразу нашли урукские записи и разбирали с ним меры и сроки так же, как с представителями Ура, Киша и Лагаша. За несколько дней старые счета свели, людей Эанны выделили в отдельный разряд, а спорную поставку разделили между двумя годами.

Оставшееся время Лугалькингенешдуду провел среди храмовых записей и посвящений. Там стояли дары разных городов, хранились копии надписей прежних царей, и среди старых урукских текстов он снова увидел имя Эншакушанны с длинной последовательностью титулов. Рядом лежала более новая посвятительная табличка Энметены. У правителя Лагаша после имени и основного титула стояли еще другие достоинства.

Лугалькингенешдуду перечитал обе записи, затем посмотрел на собственную формулу. Она была правильной и законченной, но после царского достоинства перечень обрывался. Урук снова имел царя и снова посылал дары в Экур, а нынешняя урукская титулатура оставалась короче той, которую он видел в старых посвящениях.

Перед отъездом он спросил, где поставили бы новое посвящение Урука, если бы город прислал его в этом году. Служитель показал место возле стены, где принимали новые тексты перед переносом внутрь.

Вернувшись, Лугалькингенешдуду велел узнать стоимость такого посвящения, затем занялся другими делами. Несколько недель спустя за ним пришел писец Эанны и попросил явиться во внутренний двор: после ночной службы была сделана запись, в которой стояло его имя.

Там его ждали храмовый управитель, старшие писцы, старый жрец и человек при светильниках. Таких служителей Лугалькингенешдуду видел каждый раз, когда оставался в храме вечером: они приносили масло, меняли фитили, переносили огонь и гасили лампы в положенной последовательности.

Во время ночной службы один из них нес светильник из внутреннего помещения. Двое служителей видели, как у стены пламя поднялось выше обычного и дым пошел вдоль кладки. Человек при светильниках рассказывал, что в дыму различил женскую фигуру и услыхал слова Инанны.

После службы его заставили повторить услышанное дважды. Писец записал второй рассказ почти дословно:

«Тебе даю я энство. Царственность уже при тебе; теперь я связываю одно с другим на твоем имени, и оба будут передо мной вместе».

Лугалькингенешдуду прочел запись, затем попросил повторить ее еще раз. Служитель сохранил тот же порядок: сперва энство, затем слова о царственности, которая уже была при нем, потом их соединение на одном имени.

Рядом лежала вторая табличка, составленная утром храмовым писцом. Прямую речь он перевел в обычную форму записи: вместо «я» поставил имя Инанны, вместо «тебе» — имя того, к кому относилось обращение, а длинную фразу о соединении двух достоинств свел к строке:

«Инанна соединила для Лугалькингенешдуду энство и царственность».

Лугалькингенешдуду положил таблички рядом и сверил их так же, как сверял разные копии договора, а на одном месте задержался.

— Здесь назван я, а Урук не упомянут.

Писцы принесли старые посвящения. В нескольких из них имени царя было достаточно, чтобы представлять город. Лугалькингенешдуду просмотрел примеры, проверил порядок достоинств, и этого объяснения ему хватило. Формулу переписали начисто.

Совет принял формулу с удовольствием. Писцы прочли ее как новое достоинство Урука, храмовый управитель принял такое чтение, и тогда вспомнили о посвящении, которое собирались поставить в Экуре.

На следующий день Лугалькингенешдуду сам рассчитал строку. По привычке он оставил место для переноса имени и достоинств, потом пересчитал знаки, стер разметку и начал заново: строка помещалась целиком. Посвящение составили от имени Урука, вписали новую титулатуру, назвали дар Энлилю и людей, отвечавших за доставку. После нескольких исправлений текст передали мастеру, а вместе с очередной храмовой поставкой отправили в Ниппур.

Ответ Экура пришел через несколько недель. Посвящение приняли и сняли с него копию для хранения. В обращении к Лугалькингенешдуду ниппурский писец воспроизвел оба титула.

После этого новую форму использовал уже в следующем письме в Ур, затем в Киш и Умму. Через несколько недель та же титулатура вернулась из Ура, затем из Киша и Уммы.

Лугалькингенешдуду был доволен: в Ниппуре его имя теперь записывали с обоими достоинствами, а в Уруке молодые писцы уже брали новую формулу с готовой копии и переносили ее в письма без дополнительных объяснений.

Однажды Лугалькисальси принес отцу учебную табличку, где среди достоинств прежних правителей учитель велел написать и нынешнюю форму. В одном месте мальчик оставил между знаками слишком широкий промежуток. Лугалькингенешдуду показал его пальцем и велел переписать строку. Сын разгладил глину и начал заново.

Последним пришел ответ из Гирсу. Он касался двух поселений, пользовавшихся одним отводом канала, и предлагал прислать людей для совместного осмотра. В обращении писец Энметены написал: «Лугалькингенешдуду, энси Урука». Лугалькингенешдуду задержался на титуле. В Уруке при его имени уже ставили царское достоинство; писцы Энметены назвали его так, как в Лагаше называли правителя города. Он перечитал обращение и оставил его без исправления. Дальше упоминались вода, сроки осмотра и прежние соглашения.

Через несколько месяцев новая титулатура уже перестала привлекать его внимание. Письма приходили и уходили, посвящения копировались, формула оставалась одинаковой. Энство и царственность всегда упоминались рядом при одном имени, а писцы других городов повторяли формулу без пояснений.

Тогда старый жрец Эанны попросил копию ниппурского посвящения для храмового архива. Первую запись слов свидетеля в Эанне уже хранили, теперь ему требовалась именно та форма, которая вошла в употребление. Копию нашли в корзине исходящих посвящений. Старик прочел ее, велел снять копию на новой табличке и унес в архив.

На другой день Лугалькингенешдуду проходил через ту комнату по хозяйственному делу. Новая копия лежала в корзине с храмовыми формулами, связанными с царскими именами. Он поправил соседнюю табличку, стоявшую боком, проверил ярлык на корзине и пошел дальше.

Гла