Судьба по договоренности

Эмма Смитх

Судьба по договоренности

Глава 1

Глава 1. Инесса

— Папа… нет… прошу тебя. — голос сорвался на хрип, будто я проглотила наждачную бумагу. — Не отдавай меня ему. Не отдавай меня замуж за этого… зверя. Отец, умоляю.

Слова упали на ковёр в гостиной, как капли воды на раскалённый камень — шипнули и исчезли. В доме пахло крепким чаем, горелым сахаром и чем-то ещё: пылью старых стен, сухими травами, что мать развешивала в кладовке, чтобы «не цеплялась дурная болезнь».

Отец стоял у окна. Снаружи — зимняя, пустая улица: серый забор, голые ветви абрикоса, узкая дорога, по которой редко проезжали машины. Дом наш был словно крепость: высокий забор, железные ворота, двор, где каждому шагу назначена цена — женскому шагу особенно.

Отец медленно повернулся. На лице — не гнев даже, а камень: тяжёлый, привычный, выработанный годами. Он смотрел так, будто я не дочь, а ошибка в счёте.

— Ты много говоришь, Инесса, — произнёс он негромко. И это было хуже крика.

Я шагнула к нему, сжимая в пальцах край своего платка. Не платок даже — тонкая вуаль, которую я иногда накидывала, когда выходила во двор. Я не носила хиджаб постоянно — и это было отдельным поводом для вечных упрёков.

— Я хочу учиться, — сказала я быстрее, пока дыхание не оборвалось. — Я поступлю. Я уже подала документы. Папа, я… я буду работать, я буду помогать вам, маме… Я не хочу—

Его рука поднялась так быстро, что я даже не успела закрыть лицо.

Пощёчина ударила в щёку огнём. Голова дёрнулась, во рту появился металлический вкус. Я пошатнулась, но удержалась — не от силы, а от страха упасть: упадёшь — он решит, что победил.

— Ты будешь там, где я сказал, — отрезал отец. — В доме мужа. А твоя учёба… — он усмехнулся, и этот звук был как нож по стеклу. — Учёба не кормит женщину. Женщину кормит муж. И честь семьи.

Я прижала ладонь к щеке, чувствуя, как кожа наливается жаром.

— Честь? — прошептала я. — А разве честь — продавать дочь?

Слова вырвались сами. Я не хотела. Не здесь. Не сейчас. Но в груди уже стоял ком: страх, обида и что-то горькое, давнее, что копилось годами. В детстве я думала, что отец суров, потому что «так надо». Потом поняла: ему просто удобно, когда я молчу.

Отец шагнул ко мне вплотную. От него пахло табаком и холодом улицы.

— Ты хочешь спорить? — тихо спросил он. — Ты хочешь, чтобы люди услышали, как ты говоришь?

Слово «люди» прозвучало как приговор. Здесь «люди» — это соседи, родственники, знакомые знакомых. «Люди» — это сплетни, которые уничтожают быстрее огня. «Люди» — это то, перед чем в нашем дворе кланяются чаще, чем перед Богом.

— Я не спорю… — выдавила я. — Я прошу.

Отец схватил меня за волосы. Боль ударила в голову, в глаза. Он наклонил меня, заставляя смотреть снизу вверх.

— Ты выйдешь за него замуж. — Его голос стал громче, и из соседней комнаты послышался шорох: кто-то прислушивался. — Он будет твоим мужем. Ты принесёшь ему наследника. Ты меня поняла?

— Папа… — я захлебнулась слезами. — Я не знаю его. Я видела его два раза. Он—

— Замолчи!

Он толкнул меня так, что я упала на ковёр, ударившись локтем. На секунду перед глазами поплыла чёрная пыль, будто кто-то тряхнул старое одеяло.

Из дверного проёма показался брат — Аслан. Высокий, с теми же тёмными глазами, что у отца, но взгляд — другой: у отца камень, у брата — злая молодая сталь. На нём была домашняя одежда, но ворот рубашки застёгнут под горло, как будто даже дома он играет в хозяина жизни.

Он посмотрел на меня и… плюнул в сторону.

— Прекрати, Инесса. — Голос у него был резкий, как удар ремнём. — Ты не имеешь права на учебу.

— Я не прошу у вас “права”, — всхлипнула я. — Я прошу у вас человечности.

Он рассмеялся — коротко и неприятно.

— Слова из книжек, да? — Аслан подошёл к столу, где лежали мои тетради, учебники, толстая папка с документами. — Твои “мечты”.

И прежде чем я успела подняться, он сгреб всё в охапку и швырнул на пол. Бумаги разлетелись, как испуганные птицы. В углу упала фотография: я в школьной форме, диплом на олимпиаде. Мама тогда улыбалась — тайно, чтобы отец не заметил.

— Не трогай! — я рванулась к книгам.

Отец перехватил меня за руку и швырнул обратно.

— Сиди! — приказал он.

Аслан достал из кармана зажигалку — у него всегда была эта привычка, как знак взрослости. Щёлкнул. Пламя загорелось маленьким языком.

— Нет… — прошептала я, и от этого “нет” внутри что-то оборвалось.

Он поднёс огонь к бумаге.

Сначала загорелся угол тетради. Потом листы. Потом обложка книги, которую я читала ночами под одеялом — чтобы отец не увидел свет. Пламя быстро побежало по страницам, пожирая слова, формулы, мысли, моё маленькое “будущее”.

Запах горелой бумаги смешался с запахом чая. Как будто дом сам смеялся надо мной: «вот твоя жизнь — кипящий чай и пепел».

Мама стояла в дверях. Она не заходила дальше, будто у порога стояла невидимая граница — та, что отделяет женщину от права вмешаться. Глаза у неё были красные, вокруг — синеватые следы старых ударов, которые она всегда прикрывала шарфом и улыбкой.

— Аслан, хватит… — еле слышно сказала она.

Он даже не повернулся.

Отец резко дёрнул плечом:

— Ты молчи. Не учи меня, что делать в моём доме.

Мама опустила голову. Я ненавидела этот момент: когда она опускала голову — как будто соглашалась. Но я знала: это не согласие. Это выживание.

Отец схватил меня за локоть, поднял, почти вынес во двор. Я спотыкалась, ноги подкашивались. Он открыл ворота и вытолкнул меня наружу — на холод, на землю, на мерзлую грязь у обочины.

— Чтоб соседи видели? — прошептала я, не веря. — Ты хочешь..

— Пусть видят, — отрезал он. — Пусть знают, что у меня в доме порядок.

Я упала на колени. Земля была холодной и мокрой. Ворота захлопнулись за моей спиной, будто меня вычеркнули из семьи.

Я слышала из-за ворот — треск огня. Мои книги горели. Моя мечта — вместе с ними.

Я рыдала, глотая воздух, как рыба на берегу. Две недели. Всего две недели — и я стану женой Мурада Умарова.

Когда мне было пятнадцать, я думала: у меня три года, чтобы что-то изменить. Чтобы закончить школу, поступить, уехать, спрятаться в городе среди людей, где никто не знает моего имени и моего рода. Я строила планы, как дом из тонких спичек. Но спички всегда ломаются, если на них наступит мужская нога.

Я знала о Мураде мало — и достаточно.

Его фамилия звучала в нашем районе, как слово “закон”. Его боялись. Его уважали. К нему обращались шёпотом: «Умаров». Говорили, у него дом как крепость, и женщины там как тени. Говорили, у него строгий порядок, и ни одна сестра без его разрешения не выходит на улицу. Говорили многое — и в каждом «говорили» была одна и та же мысль: не спорь.

Я никогда не хотела стать женой такого человека.

За воротами скрипнули шаги. Брат вышел, присел на корточки передо мной — так близко, что я почувствовала запах его одеколона и дыма.

— Я бы побил тебя сейчас за то, что ты рыдаешь, — сказал он спокойно, словно обсуждая погоду. — Но завтра у тебя никах. Не буду портить твоё лицо, дорогая сестра.

Я подняла глаза — и увидела, как он наслаждается моей беспомощностью. В этом было что-то мерзкое, липкое, как грязь на руках.

— Ты же мой брат… — прошептала я.

Он пожал плечами.

— Ты — проблема. А я — мужчина. — Он выпрямился. — Запомни: мужчинам не нужны “мечты” женщин. Им нужны послушные жёны.

И ушёл.

Через минуту ворота снова скрипнули. Мама выбежала ко мне, не оглядываясь. Она присела рядом, укрывая меня своим старым платком, будто могла накрыть им весь мир.

— Джаным… — она прижала меня к себе. Её руки дрожали. — Не плачь. Прошу. Не плачь.

Но чем больше она говорила “не плачь”, тем сильнее я рыдала.

— Мама… я не хочу… — я цеплялась за неё, как ребёнок. — Не хочу выходить за него. Сделай что-нибудь. Умоляю.

Мама закрыла глаза. В уголках морщин блеснули слёзы.

— Инесса… ты же знаешь своего отца. И брата. — тихо сказала она. — Они не разорвут этот брак.

— Значит, меня просто… — я задыхалась. — Меня просто продают?

Мама не ответила сразу. Молчание было хуже слов.

— Они взяли деньги? — спросила я, и внутри всё похолодело.

Она дрогнула, но кивнула. Едва заметно.

Я рассмеялась — глухо, больно, как смеются люди, которым уже нечего терять.

— За сколько? — шепотом. — За сколько меня отдали?

— Не говори так… — мама попыталась закрыть мне рот ладонью. — Не говори…

Я убрала её руку.

— За сколько, мама?

Она посмотрела в сторону ворот — будто боялась, что даже стены услышат.

— За долг… — выдохнула она. — Отец задолжал. И… Мурад помог. — Она сглотнула. — А взамен… попросили тебя.

У меня потемнело в глазах.

— Он… “попросил”? — голос дрожал. — Как будто я вещь.

Мама заплакала сильнее.

— Я просила твоего отца остановиться, — прошептала она. — Я говорила: “Она ещё ребёнок”. Он сказал: “Она женщина, как только у неё началась кровь. Всё.”

Я застыла.

Потом медленно подняла на мать глаза и увидела синяки — не свежие, но глубокие. Сколько раз я делала вид, что не замечаю? Сколько раз она улыбалась мне через боль, чтобы я не боялась?

— Как ты останешься без меня… — прошептала я.

Мама провела пальцами по моим волосам — так нежно, будто извинялась за весь мир.

— Я справлюсь, джаным, — сказала она, но в голосе не было уверенности. — Ты… ты должна выжить там.

Слово “выжить” было страшнее всего. Не “жить”. Не “быть счастливой”. Выжить.

Я посмотрела на небо. Тучи расходились, и между ними проступали звезды — холодные, равнодушные. Где-то вдалеке лаяла собака. В этом лае было больше свободы, чем во всей моей жизни.

— Мама… — я сжала её руку. — А если я сбегу?

Мама вздрогнула.

— Инесса… — она схватила меня за плечи. — Не говори так. Тебя найдут.

— Пусть. — я выдохнула. — Но я не смогу…

Мама посмотрела мне в глаза долго, тяжело. И вдруг шёпотом, так тихо, что я едва разобрала:

— Если ты скажешь это снова… я не смогу сделать вид, что не слышала.

Я замерла.

Это было не “нет”. Это было “я боюсь”. Это было “может быть”.

— Значит, есть шанс? — прошептала я.

Мама отвернулась, будто боялась собственного ответа.

— В доме Умарова есть женщина, — сказала она наконец. — Её зовут Саида. Говорят… она там давно, но она не родня. Она… как управляющая. Строгая. Но иногда помогает девочкам.

— Откуда ты знаешь?

— Женщины на рынке шепчутся, — горько улыбнулась мама. — Мы слышим больше, чем мужчины думают.

Я почувствовала, как внутри впервые за вечер появляется тонкая нитка — не надежды даже, а упрямства.

— Если я попаду туда… — сказала я медленно. — Я найду Саиду.

Мама кивнула, но глаза её снова наполнились слезами.

— Только молчи при них, — прошептала она. — Ради Бога, молчи. Они сломают тебя ещё до свадьбы.

Я поднялась с колен, пошатываясь. За воротами уже стих треск огня — значит, книги сгорели.

У меня остались не книги.

У меня осталась память. Упрямство. И страх.

Но иногда страх — это тоже сила. Он заставляет искать выход.

В этот момент дверь дома открылась. На пороге появился отец, и голос его разрезал ночь:

— Инесса! Домой.

Я посмотрела на мать. Она быстро вытерла слёзы и опустила глаза.

— Идём, — сказала она почти беззвучно. — Идём, джаным.

Я сделала шаг к воротам, и вдруг в голове вспыхнула мысль — странная, как искра в темноте:

Если Мурад не настолько страшен, почему отец боится отказать ему?

Не просто “хочет выгодно выдать”. Боится. Это я почувствовала.

А значит, у Мурада есть то, что держит всех за горло.

И если я узнаю что — возможно, у меня появится хоть какая-то защита

Глава 2

Глава 2. Мурад

Я сидел в кресле у окна и смотрел, как Амина переминается с ноги на ногу посреди гостиной. Она пыталась держать спину ровно, но руки выдавали её — пальцы теребили край рукава, плечи подрагивали. В доме было тихо, слишком тихо: даже телевизор выключен, даже женщины на кухне притихли, будто воздух боялись потревожить.

Тишина в моём доме — это порядок. А порядок нарушать нельзя.

Я поднялся медленно. Так, чтобы все успели понять: терпение закончилось.

— Я у тебя спрашиваю, Амина: где ты была? — голос у меня не сорвался в крик, он был низким, холодным. Но от такого голоса люди обычно начинают оправдываться ещё до того, как я заканчиваю вопрос.

Амина вздрогнула, будто я ударил её словом. Она опустила глаза.

— Я… я…

— Ты что, забыла как говорить ? — перебил я. — Или решила, что я буду тебя уговаривать?

Она сглотнула.

— Я вышла… на минуту.

— На минуту. — я повторил и усмехнулся. — На минуту куда? Во двор? К воротам? К соседям? К мужикам на улице?

При последнем слове мать тихо втянула воздух. Я краем глаза видел, как напряглись все в комнате.

В гостиной сидели отец, мать, Заира — вторая жена отца, и Нурана, старшая из сестёр. Даже двоюродная тётка, которая приехала «помочь с подготовкой», сидела, как мышь, и не смела поднять глаз.

Амина дрожала сильнее.

— Нет, брат, я… я не

Я резко шагнул к ней, и она отступила, упёршись спиной в стену.

— Не что? — я наклонился чуть ближе. — Думала, если ты девчонка, у тебя есть право делать что хочешь?

Я сам себя считал строгим братом. Даже самым строгим. Но я никогда не поднимал руки на женщин — для меня это табу. Женщин ломают не кулаками. Женщин ломают тем, что они начинают бояться даже собственных мыслей. Это чище. Тише. Надёжнее.

— Ты мне ответишь или нет?! — на этот раз я повысил голос, чтобы звук ударил о стены и вернулся эхом.

Амина вздрогнула, и слёзы выступили на глазах, но она всё равно попыталась говорить:

— Прости, брат… я… я не хотела…

— Я не спрашивал, чего ты хотела. Я спросил — где ты была.

Мать поднялась со своего места слишком быстро, будто боялась, что Амина сейчас скажет что-то лишнее.

— Мурад, — тихо сказала она. — Я её попросила. Ей стало душно. Она вышла освежиться.

Я медленно повернул голову к матери. В её голосе была попытка защитить, но глаза просили меня остановиться. Мать давно научилась: не спорить, а умолять взглядом.

— Вы у меня разрешения спросили, прежде чем её отправить? — я смотрел на мать, но говорил так, чтобы слышали все.

— Она… она рядом была… — мать сглотнула.

— Рядом — это не ответ. — я резко бросил. — Здесь никто не «рядом». Здесь каждый шаг — под контролем.

Заира — та ещё гадюка — шевельнулась, словно хотела вставить слово, но я только посмотрел на неё, и она тут же опустила глаза в пол.

— Амина, — я снова обратился к сестре. — Смотри на меня.

Она подняла взгляд. Глаза мокрые, испуганные.

— Ещё раз выйдешь без моего ведома — я закрою тебя в комнате и ключ оставлю у себя. Поняла?

Она быстро закивала, как ребёнок.

— Поняла, брат.

— Громче.

— Поняла, брат.

— Ещё раз.

— Поняла! — сорвалось у неё, и слёзы покатились.

Я выпрямился.

— Вот и хорошо. Иди к себе. Умойся. Приведи лицо в порядок. И чтобы я больше не видел истерик.

Амина выбежала из гостиной, стараясь не смотреть ни на кого. Когда дверь закрылась, в комнате стало ещё тише.

Отец кашлянул, будто хотел разрядить воздух.

— Мурад… она же не специально. — сказал он осторожно. — Не будь так строг.

Я повернулся к нему.

Джамал Умаров. Мой отец. В городе его называют добрым человеком, «правильным»,«справедливым». Он умеет улыбаться так, что люди верят, будто он святой. И это работает. Но дома улыбка исчезает. Дома остаётся усталость и привычка, что всё решают мужчины.

— Отец, — сказал я холодно. — Ты хочешь, чтобы её завтра обсуждали на рынке? Ты хочешь, чтобы кто-то сказал: «У Умарова девушки гуляют, где хотят»?

Отец помолчал. Он всегда молчит, когда понимает, что я прав по их правилам.

— Нет, — выдохнул он.

— Тогда не учи меня, как держать дом, — отрезал я.

Я прошёлся по комнате, не спеша. Этот дом строили не для тепла. Этот дом строили для власти. В каждом углу здесь есть место моему слову.

Мой взгляд упал на Нурану. Она сидела чуть в стороне, и пальцы её нервно поправляли платок. Она не хотела его носить. Я это знал. Но при мне носили все — потому что знали: мне достаточно одного взгляда, чтобы в доме наступила такая тишина, что слышно, как дышат стены.

— Нурана, — сказал я.

Она вздрогнула и подняла голову.

— Да, брат.

— Сегодня к тебе придут свататься. — произнёс я так буднично, будто говорил о погоде. — Подготовьтесь.

Глаза Нураны расширились.

— Сегодня?.. Но… мне никто не сказал.

— Потому что никто не обязан тебе говорить. — я подошёл ближе. — Тебе двадцать два. Тебе уже поздно сидеть в моём доме и думать, что ты хозяйка своей жизни.

Она открыла рот, будто хотела возразить, но тут же закрыла. Умная девочка. Уже знает цену словам.

— Кто… кто сватается? — всё-таки спросила она тихо.

Я улыбнулся — не тепло, а как предупреждение.

— Тот, кто будет держать тебя так же, как я. И это в твоих интересах.

Нурана побледнела.

Заира тут же подскочила, как будто ждала момента показать, что она «исполняет».

— Конечно, Мурад. — сладко сказала она. — Я всё сделаю. Мы подготовим девочку как положено.

Я посмотрел на Заиру, и в её улыбке мелькнуло что-то похожее на страх. Ей не нравилось, когда Нуране плохо.

— Не “девочку”, Заира. — сказал я резко. — Жену. Если сорвёшь мне сватовство — отвечать будешь ты. Поняла?

Заира сглотнула и быстро кивнула.

— Поняла.

— Забери её, — приказал я. — И объясни ей правила. Без слёз. Без цирка. Без “не хочу”.

Заира схватила Нурану за локоть, и та поднялась, будто её подняли не ноги, а чужая рука. Они ушли.

Остались мы с отцом и матерью.

Мать сидела, сложив руки на коленях, словно боялась, что если пошевелится — я снова начну.

— Ты слишком давишь, — тихо сказала она. — Девочки…

— Девочки — это ответственность. — перебил я. — И ответственность не спрашивает, больно ли.

Мать опустила глаза. Я видел, как дрожит её нижняя губа. Но она молчала. Умела.

Я ушёл бы, если бы не мысль о завтрашнем дне.

Завтра никах.

Через две недели свадьба.

Инесса Кадырова станет моей женой.

Я видел её один раз. Она была далеко, но я запомнил: слишком свободные движения, слишком открытый смех, слишком уверенная походка — будто она не понимает, что женщина в нашем мире не имеет права идти так, будто ей не страшно.

Я слышал про неё достаточно. Говорят, красивая. Говорят, упрямая. Говорят, хотела поступать в университет. Говорят, ходит без платка, только вуалью прикрывает голову.

Я ненавижу слово “упрямая”, когда оно про женщину. Упрямство у женщин — это трещина в стене. Сначала маленькая. Потом через неё начинает течь вода. Потом стена рушится, и дом перестаёт быть домом.

А я не допускаю трещин.

Я подошёл к отцу и остановился рядом.

— Сын, — сказал он, и в его голосе вдруг появилась усталость. Настоящая. — К завтрашнему дню нужно купить невесте золото. Так положено.

Я кивнул.

— Отправь Ариза с матерью.

Ариз — мой охранник. Он не задаёт вопросов. Он делает так, как сказано.

— И пусть выберут самое дорогое, — добавил я. — Чтобы все видели: Умаров не торгуется, когда берёт своё.

Отец кивнул.

Мать подняла голову.

— Мурад… а Инесса… — она осеклась.

— Что “Инесса”? — спросил я резко.

— Она… молодая. Ей трудно будет… — мать не договорила.

Я наклонился к матери так, чтобы слышала только она.

— Трудно будет — значит, научится. — сказал я тихо. — Я не беру в дом женщину, чтобы она меня радовала. Я беру её, чтобы она подчинялась. И родила наследника. Остальное — лишнее.

Мать побледнела.

Отец отвёл взгляд. Он никогда не спорит со мной, когда я говорю таким тоном. Потому что сам когда-то хотел, чтобы в доме был мужчина, которого будут бояться. Теперь он получил — и сам боится.

Я пошёл к двери, но остановился на пороге, как будто вспомнил что-то важное.

— И ещё, — сказал я, не оборачиваясь. — Завтра, когда Кадыровы придут, чтобы никто не смел смотреть на неё как на гостью. Она уже моя. Поняли?

— Да, — тихо ответил отец.

Я вышел из гостиной.

В коридоре пахло благовониями — мать всегда зажигала их перед важными событиями. Запах был сладкий, навязчивый, как ложь.

Я остановился у окна, глядя на двор.

Деньги у нас есть. Власть у нас есть. Страх — тоже есть.

Осталось только одно: поставить на место будущую жену.

Потому что я слышал, что Инесса плакала и умоляла отца. Слышал, что она мечтает учиться. Слышал, что она не хочет этого брака.

А я не люблю, когда кто-то не хочет того, что я уже решил.

Завтра она поймёт: мой дом — не место для желаний.

Глава 3

Глава 3. Мурад

Я стоял у проёма и смотрел, как на плечи Нураны кладут красную вуаль — знак, что её засватали. У нас всё делается просто: ткань, цвет, взгляд мужчины — и судьба женщины уже решена. Ни вопросов. Ни «я не хочу». Ни «подожди».

В комнате — женская половина. Шум приглушённый, будто все разговаривают через страх. За тканевой перегородкой — мужская сторона: там голоса громче, движения свободнее. И мне достаточно одного слова, чтобы весь дом вспомнил, чьё это пространство.

Парень и девушка сидели в разных концах. Так и должно быть. Жениху нельзя слишком близко — пусть знает место. Невесте — тем более. Женщина у нас не сидит рядом с мужчиной, если он не её муж. А мои сёстры — особенно.

Я заметил, как Нурана держит руки на коленях — пальцы сцеплены, костяшки побелели. Она пыталась выглядеть спокойной, но её выдавали глаза: пустые, будто в них что-то выключили.

Я подошёл ближе. Женщины тут же замолчали. Даже тётки, которые минуту назад перешёптывались, разом «вспомнили», что молчание — золото.

Я наклонился к Нуране и сказал так, чтобы слышала только она:

— Улыбнись. Выгляди счастливой, Нурана.

Она чуть дёрнулась, словно её ткнули иглой, и кивнула. Не «да», не «хорошо». Просто кивок. Послушный. Привычный.

— Я сказал — улыбнись, — повторил я уже жёстче, почти шепотом, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике.

Её губы дрогнули, попытались изобразить улыбку. И в этот момент по щеке покатилась слеза — одна, медленная, предательская.

Я даже не поморщился.

Я знал: она не хотела замуж за Салиха.

Знал, что ей противно это имя.

Знал, что она мечтала ещё пожить «как человек» — читать, гулять, думать, что у неё есть выбор.

Но мне плевать, о чём она мечтает.

Мечты женщин — это роскошь. В моём доме роскоши только две: деньги и порядок.

Я выпрямился.

— Слёзы оставь на ночь, — сказал я тихо. — Сейчас ты не плачешь. Сейчас ты — будущая жена. Поняла?

Нурана быстро вытерла щёку и снова кивнула.

Я посмотрел на Заиру. Она стояла рядом, довольная, как будто внутри праздновала чужую беду.

— Заира, — сказал я, не повышая голоса.

Она тут же напряглась.

— Да, Мурад?

— Следи за ней. Ещё одна слеза при гостях — и ты сама будешь объяснять Салиху, почему невеста рыдает, как будто её хоронят.

Заира побледнела.

— Конечно… я… я прослежу.

— Не «прослежу», а сделаешь. — Я бросил взгляд на женщин вокруг. — И всем запомнить: сегодня здесь праздник. Кто испортит — пожалеет.