Соседка жестокого наследника. Нас поселили в одну комнату!

Эмма Рудкевич

Соседка жестокого наследника. Нас поселили в одну комнату!

Глава 1

Пять минут. У меня было пять минут, чтобы не опоздать на первую практику в жизни, и я их просрала.

Лифт в старом крыле общежития «Асклепия» застрял на третьем этаже с открытыми дверями. Кнопка светилась, мотор гудел, а кабина даже не дергалась. Я еще раз ткнула в единицу. Потом ударила кулаком — великолепный метод будущего врача, обязательно внесу в конспект. На лестнице кто-то тяжело застучал подошвами. Значит, пешком можно. Выскочив из кабины, я понеслась вниз через две ступеньки. Крахмальный воротник нового халата тер шею, шнурок хлестал по кроссовку. Завязать бы его. Еще бы найти для этого лишние десять секунд.

Я толкнула дверь операционной сильнее, чем собиралась. Удар о стену оборвал шелест страниц. На доске был написан диагноз кардиологического случая; десять человек разом отвернулись от него ко мне. Вот теперь разбирать будут меня. У доски стоял Артур Волков, староста курса, сын главного хирурга города. Его фамилию я успела выучить еще на собеседовании. «Не связывайся с ним, Ева, — шепнули мне тогда. — Кусает больнее бешеной собаки». Очень полезный совет. Особенно когда он стоит между тобой и твоим местом.

Артур повернулся, задержал взгляд на моих кроссовках и поднял его к лицу. Я убрала ногу за ногу, пряча болтающийся шнурок. Поздно.

— Опаздывать на разбор кейса? — голос у него был низкий, бархатный, но от него мурашки ползли вверх по позвоночнику. — Профессор Жданов ожидает объяснений. Или ты пришла просто покрасоваться в своих... спортивных снарядах?

В голове теснились объяснения: лифт, трубы, три километра от автобуса — на такси денег не осталось. Надо было выбрать одно и произнести обычным голосом. Но я видела, как профессор ждет у доски, и могла думать только о том, что отнимаю время у всех. Воротник вдруг стал тесным. Воздуха мне хватало на полслова.

— Лифт... — только и смогла выдавить я.

Артур усмехнулся уголком рта. Лучше бы крикнул: тогда можно было ответить громче. А так я стояла перед ним и ждала, к чему он придерется следующим.

И тут шнурок моего левого кроссовка зацепился за правый. Дернулась, пытаясь высвободить ногу, и качнулась вперед. Взмахнула руками, но опереться было не на что. Папка с моими личными заметками, которые я переписывала всю ночь под тусклой лампой в общаге, выскользнула из рук. Она вылетела вперед — я еще успела потянуться за ней — и шлепнулась прямо в лужу антисептика, которую ассистент только что разлил, протирая столы.

Белые листочки мгновенно пропитались розовато-коричневой жижей. Краска размылась, буквы превратились в черные кляксы. Диагноз, который я так старательно записывала, стал неотличим от крови.

Никто даже не спросил, ушиблась ли я. Из первого ряда раздался тихий, звонкий смешок. Этот смех я узнала: Кира. Дочь декана. Королева потока. Сидела с прямой спиной, волосок к волоску; губы поджала сочувственно, а в глаза мне посмотрела с удовольствием.

Я смотрела на растекшуюся строчку в папке. Вчера трижды переписывала её, чтобы не ошибиться в термине. Теперь даже прочитать не могла. За ухом щипало от пота, и ужасно хотелось провести по нему рукавом. Не при них.

Артур сделал шаг вперед. Он не сказал ни слова. Просто поднял мокрую папку двумя пальцами, как грязную тряпку, развернул её к себе и начал читать вслух.

— «Инфаркт миокарда...», — протянул он, растягивая согласные. — Хотя нет. Теперь это больше похоже на «Меню столовой для бедных студентов». Ты даже трупы не умеешь уважать, Ева. А живых пациентов тем более.

Он бросил бумаги обратно на стол передо мной. Шмякнули мокрые страницы. Брызнули капли антисептика мне на рукав.

Я знала диагноз до того, как он прочел его вслух. Могла объяснить случай, назвать признаки — только сейчас все это прозвучит так, будто оправдываю мокрую бумагу и развязанный шнурок. Я спрятала кулаки в карманы. Если не получится ответить, хотя бы не заплачу при Кире. Пусть дождется чего-нибудь другого.

Звонок спас меня. Преподаватель махнул рукой, приказав всем собраться, и я вылетела из операционной первой, хлопнув дверью так, что треснула краска на косяке.

Пары ещё не закончились, но в операционную я больше не вернулась. Успеть заселиться, получить ключ от постоянной комнаты — и останется хотя бы одна проблема меньше.

Деканат встретил меня запахом пыли и старой бумаги. Секретарь, женщина лет пятидесяти с лицом, высеченным из гранита, даже не подняла головы от монитора.

— Окончательное заселение, комната 404, корпус Б, — бубнила я, повторяя фразу, которую выучила в дороге. — Ночевала во временной комнате. Теперь мне нужен ключ от постоянной. И постельное белье.

Секретарь щелкнула мышкой.

— Корпус Б переполнен из-за ремонта кровли. Выделена комната №404. Совместная.

— Совместная? — мое сердце пропустило удар. — С кем?

— С Артуром Волковым. Подпись уже стоит в реестре расселения. Не нравится? Ищи квартиру за свои деньги. Стипендию тебе назначат по результатам прошлого семестра, если тебя не отчислят.

Она ткнула пальцем в список. Черным по белому значилось: «Ева Соколова / Артур Волков».

Секретарь уже вернулась к монитору. Для нее две фамилии в одной строке означали, что вопрос решен. Для меня — что вечером опять придется смотреть на Артура, только теперь нельзя уйти после звонка. Сунув руку в карман, я нащупала мелочь. На квартиру её хватило бы, пожалуй, на пять минут: съем в этом районе стоил столько, сколько мама зарабатывала за год. Спорить было страшно. Согласиться — тоже.

Я схватила ключи, как горячие уголья, и выбежала в коридор.

На лестнице было темно. Лампочки мигали, создавая стробоскопический эффект. Я тащила свой тяжелый чемодан на колесиках, которые скрипели, как похоронный марш. На третьем этаже меня догнал парень в сером медицинском халате поверх футболки с принтом котика. Даня. Интерн-санитар, друг детства Артура, согласно слухам.

— Эй, новенькая! — окликнул он мягко. — Давай помогу. Тяжелый, да?

Когда он потянулся к ручке чемодана, я оттолкнула его руку. Еще один свидетель моего позора? Или расскажет Артуру, как тащил мои вещи? После практики я от каждого ждала подвоха.

— Не трогай! — рыкнула я, задыхаясь.

Даня не обиделся. Он просто прислонился к стене, скрестив руки на груди, и посмотрел на меня своими теплыми, карими глазами. В них не было насмешки, только странная, почти взрослая грусть.

— Ты сейчас кусаешься, потому что боишься, — тихо сказал он. — А он... — Даня кивнул в сторону двери 404 на верхнем этаже. — ...кусается, потому что голоден. Разница есть. Запомни это, Ева. Голод можно утолить. Страх — нет.

Отвечать не стала: дернула чемодан и полезла дальше по лестнице. Под халатом взмокла спина. Что Даня хотел этим сказать? Что мне теперь еще и утолять голод Артура? Пусть найдет кого-нибудь другого.

В комнате 404 на его кровати лежало белье цвета индиго. Моя была голой. Я поставила чемодан возле неё и потрогала матрас: серый поролон, запах сырости. Белый кафель, дорогой шкаф, кондиционер — на это деньги нашлись. На мою подушку нет. У шкафа пахло одеколоном, деревянным и горьким; запах въедался в ноздри, пока я рассматривала свою половину комнаты.

Артур сидел за столом спиной ко мне. Он писал что-то в блокноте, аккуратно, ровным почерком. Щелчок замка за моей спиной прозвучал как выстрел.

— Объясните, — мой голос дрожал, но я заставила себя говорить четко. — Почему на моей кровати ничего нет?

Он не обернулся.

— Вещи для совместного проживания выдаются после подписания договора о неразглашении внутренних правил комнаты, — произнес он ровным, скучным тоном. — Твой договор еще не готов. А пока ты можешь использовать свои личные запасы. Если они есть.

— У меня нет запасов! — крикнула я, теряя терпение. — Я студентка, а не ваш клиент!

— Именно поэтому ты здесь, а не в частной клинике, — он наконец повернулся. Смотрел прямо на меня, не отводя глаз. Я едва удержалась от попытки объяснить, насколько мне нужны эти деньги. — Правила есть правила. Нарушение повлечет за собой штраф. Из твоей будущей стипендии. Если она будет.

У шкафа я остановилась. Руки все еще тряслись. Не хватало только просить его еще раз. Верхняя дверца была закрыта; вполне мог спрятать белье там и сейчас ждать, когда я начну умолять. Ладно. Сначала посмотрю сама.

Я забралась на табуретку, тянулась к закрытой дверце шкафа. Пальцы скользили по лакированной поверхности.

Вдруг сильная рука перехватила мое запястье.

Я вздрогнула, едва не свалившись с табуретки. Артур стоял вплотную ко мне. Так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань халата. Его пальцы были холодными и невероятно сильными. Они сжимали мою кожу так, что пульс бился в висках.

— Не трогай мои вещи, — прошептал он мне в лицо. Его губы были в сантиметре от моих. Я видела каждый миллиметр его кожи, каждую ресницу. — И не дыши так громко. Мне это мешает концентрироваться.

Он отпустил мою руку. На коже остались четкие следы от его пальцев, красные, как ожоги.

Я потерла красные полоски на запястье. Он снова писал в блокноте, будто ничего не случилось. Хотелось опрокинуть эту табуретку и заставить его хотя бы поднять голову. Но одеяла у меня по-прежнему не было, а он держал у себя все, за чем я должна была тянуться.

Я спрыгнула с табуретки, колени подогнулись.

— Ты чудовище, — прошипела я, хотя голос вышел сдавленным.

— А ты мешаешь мне жить, — ответил он, возвращаясь к своему блокноту. — Свет.

Он щелкнул выключателем.

Тьма обрушилась на комнату мгновенно. Мы остались вдвоем в темноте. Я слышала только свое учащенное дыхание и мерное постукивание его ручки по бумаге.

Я легла на голый матрас, подтянула колени и попыталась укрыть их полами халата. Поролон холодил бок. Стоило повернуться к стене, как снова потянуло его парфюмом — дорогое дерево, металл. Даже здесь от него не спрячешься. Прижала нос к рукаву: антисептик. Тоже напоминание о нем и о том, как он читал мои испорченные записи перед всеми.

Мне страшно от того, как быстро он находит то, за что мне стыдно.

Звуки города снаружи стихли. Кондиционер продолжал гудеть; за каждым его щелчком я пыталась услышать, не встал ли Артур. Зажмурилась, разжала веки — темно. До утра оставалось несколько часов. Я ждала их конца, чтобы наконец подняться с этого матраса и выйти из комнаты.

Глава 2

Красная жидкость затекла в швы между плитками. На следующей практике я стояла посреди учебной операционной №3, сжимая мятую тряпку. Имитатор крови под кроссовками подсыхал по краям; я боялась наступить и разнести следы еще дальше. Во рту стоял металлический привкус, хотя я прекрасно знала, что это учебная смесь. Снова споткнулась: папкой сбила с тележки стакан учебной крови. Теперь нужно убрать, пока не вернулся преподаватель.

— Ты даже трупы не умеешь уважать, — его шепот был тише гула вентиляции, но громче моего сердца.

Артур стоял у стола. На его халате не было ни пятна; я глянула на свой рукав и подвернула его, чтобы мокрый край не касался ладони. Рядом с ним лежала раскрытая папка с протоколами. До них я дотянуться могла. До его хорошего расположения — нет, но почему-то именно оно сейчас решало, удастся ли мне исправить хоть строчку.

Можно было бросить тряпку и уйти, как он требовал. Потом в докладной останется одно: студентка испортила документы и отказалась навести порядок. Объяснение про случайность туда не впишут. Я видела уже не красную лужу, а пустую строку напротив своей фамилии в списке на стипендию. Взялась за тряпку покрепче. Хоть пол. Хоть что-нибудь я должна исправить сама.

Шагнула вперед и присела, чтобы стереть последнее красное пятно. Тряпка соскользнула, оставив грязный размытый след. Артур стоял за спиной; я ждала замечания и терла все быстрее. Только бы успеть раньше, чем он снова скажет, что я все испортила.

— Не трогай пол, — приказал он. Голос ровный, лишенный эмоций.

— Я убираю, — прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как колени начинают дрожать. — Это было случайно. Папка выскользнула.

Он шагнул ко мне. Туфли замерли прямо перед моим лицом — к пятну теперь не подобраться. Пришлось поднять глаза. Артур смотрел на меня сверху вниз и ждал, когда я отпущу тряпку. Я еще могла объяснить, как все произошло, но он даже не спросил.

Артур молча протянул руку. Пальцы длинные, сильные, с идеально чистыми ногтями. Он выхватил из моих рук пропитанную красной жидкостью тряпку. Движение было быстрым, почти жестоким. Он бросил её в ближайший бак для биологических отходов. Хлопок крышки эхом разнесся по пустой комнате.

— Она жалкая, — констатировал он, глядя на красные капли у бака. — И опасная. Ты думаешь, это уборка? Это контаминация. Ты только что размазала потенциальный источник инфекции по стерильной зоне.

Щеки горели. Я убрала за спину испачканные руки: минуту назад хваталась за уборку, а теперь оказалось, что и этим навредила. На красные капли у бака уже не смотрела.

— Я не знала, что нужно вызывать клининг! Я думала...

— Ты думала, что можешь решить проблему своими руками, потому что привыкла мыть полы в общаге за копейки? — перебил он. Впервые в его голосе прорезалась сталь. Он знал. Как-то узнал. Откуда? Из моего вида? Из дешевых кроссовок? Или ему просто нравилось находить трещины в моей броне?

Я выпрямилась, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Протокол операции можно переписать. Я могу восстановить данные. Просто дай мне шанс...

— Шанс? — Артур усмехнулся. Я тут же пожалела о слове «шанс». Оно прозвучало просьбой, и он это услышал. — Если ты не можешь контролировать тремор, тебе не место у стола. Посмотри на свои руки, Ева. Они трясутся. Ты не врач. Ты пациентка, которой нужна помощь.

Он указал пальцем на мои дрожащие кисти. Действительно, мелкая дрожь пробиралась от кончиков пальцев к предплечьям. Страх. Холодный, липкий страх.

— Выйди из стерильной зоны, — сказал он, отворачиваясь. — Немедленно.

Я осталась на месте. Дверь была рядом, можно было уйти и больше не показывать ему дрожащие руки. Но тогда документы придется переписывать кому-то другому. А завтра он при всех повторит, что мне не место у стола. И чем я возражу?

— Я не уйду, пока не исправлю ошибку, — произнесла я тихо, но твердо.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге появилась Кира. Идеальная прическа, безупречный макияж, дорогая сумочка на плече. Она осмотрела комнату: кровь на полу (которую я уже попыталась затереть), Артура, стоящего спиной ко мне, и меня, замершую посреди операционной.

Кира округлила глаза. Одной рукой придерживала сумочку, другой указала на лужу — так осторожно, словно уже готовилась пересказывать увиденное. От ее аккуратности я сильнее стиснула пальцы. Тряпку Артур уже выбросил — даже занять руки было нечем.

— Ой, девочки, что тут случилось? — спросила она, входя внутрь и оглядываясь с нарочитым ужасом. — Ева, милочка, ты же понимаешь, что декан будет в ярости, если увидит этот бардак. Лучше беги. Пока Артур не начал писать докладную. Я прикрою тебя, скажу, что сама случайно толкнула тележку.

Кира предлагала сказать, что сама толкнула тележку. Значит, потом сможет сказать и обратное. А я буду зависеть от того, какое объяснение ей удобнее сегодня. Она ждала, что я воспользуюсь её предложением; даже чуть отступила, освобождая мне путь к двери. Не дождется.

— Мне не нужна твоя помощь, Кира, — отрезала я, не сводя глаз с затылка Артура. — И я никуда не пойду.

Кира хихикнула, поправляя выбившуюся прядь волос.

— Ну-ну. Героизм в чужом белом халате. Как трогательно.

Артур резко развернулся, прищурившись. Я осеклась: пока смотрела на его затылок, спорить было легче. Теперь он шел ко мне, и отступать при Кире уже не хотелось.

— Ты отказываешься слушать старосту потока? — спросил он, подходя ближе. Шаг за шагом. Я чувствовала запах его одеколона — цитрус и что-то горькое, лекарственное. — Ты остаешься здесь, несмотря на прямое нарушение протокола безопасности?

— Я пытаюсь исправить ситуацию, — мой голос сорвался на крик, хотя я старалась говорить шепотом, боясь эха стен. — Почему вы все считаете, что я должна убегать? Я учусь здесь не для того, чтобы быть удобной!

— Удобной? — Артур остановился в сантиметре от меня. Так близко, что я видела поры на его коже, слышала его учащенное дыхание. — Ты называешь себя неудобной проблемой?

Он схватил меня за локоть. Его пальцы сомкнулись как тиски, холодные и твердые. Боль пронзила плечо, заставив вздрогнуть.

— Выйди. Сейчас.

Я рванулась назад. Инстинкт самосохранения включился быстрее мысли. Я выдернула руку, и мои ногти скользнули по ткани его белого халата. Раздался тихий треск рвущейся нити. На рукаве, чуть выше запястья, остался красный след — не крови, а грязи с пола, смешанной с чем-то еще. Грязный, унизительный отпечаток на его идеальной форме.

Мы оба посмотрели на красный след. Я втянула воздух, ожидая, что он снова схватит меня. Кира прикрыла рот рукой; только глаза над ладонью смотрели жадно, выжидающе. Ну что, Ева, что ты сделаешь теперь?

— Я не буду убегать как крыса! — выкрикнула я, отшатываясь к стене. Мой голос эхом ударился о металлические панели, разносясь по коридору за открытой дверью. — Вы можете добиться моего отстранения, но я не стану просить прощения за то, что упала!

Артур еще раз посмотрел на свой рукав, потом на меня. Я ждала, что он повысит голос или потребует отстирать халат. Он молчал. От этой паузы мне захотелось самой начать оправдываться, лишь бы он наконец ответил.

— Крысы живут в канализации, Ева. Здесь — стерильная зона. Ты перепутала среды.

Дверь распахнулась шире. В проеме возник Даня. Интерн-санитар, всегда улыбающийся, всегда готовый помочь. Он замер, увидев нас: Киру, сверкающую глазами; Артура, спокойно протирающего рукав салфеткой; и меня, прижавшуюся к стене, с горящими щеками.

— Эй, что происходит? — Даня вошел в комнату, стараясь звучать непринужденно. Он подошел ко мне, положив руку мне на плечо — мягко, тепло. — Ева, иди сюда. Давай кофе? У меня есть термос, там еще горячий. Мы можем выйти, обсудить... ну, эту оплошность. Без свидетелей.

Данина ладонь согревала плечо через мокрый рукав. Он заговорил о кофе, и я вдруг вспомнила, что с утра ничего не пила. Можно выйти с ним и хотя бы минуту не слышать про заражение, халатность, мой тремор. Шагнула к нему, уже почти согласившись. Только бы Артур не остановил.

Артур посмотрел на Даню. Я все еще стояла рядом с ним, и вдруг стало ясно, что сейчас решать будут без меня — даже то, можно ли мне выйти выпить кофе.

— Не учись чужим методам, Даня, — произнес он, не повышая голоса. Я ждала, что Даня возразит: он же сам предложил выйти. — Их методы приводят к заражению. Иди на дежурство. Твой блок.

Даня убрал ладонь с моего плеча. Сначала посмотрел на Артура, потом на меня; я ждала, что он все-таки повторит про кофе. Не повторил. Руку засунул в карман. Из-за одного взгляда Артура. Теперь мне было стыдно и за то, как охотно я шагнула к нему.

— Ладно, — буркнул Даня, отступая. — Ева, извини. Позже.

Он вышел, забрав с собой остатки надежды на человеческое участие. Дверь закрылась. Остались мы. И Кира.

— Какой ужас, — прошептала Кира, доставая телефон и делая вид, что проверяет сообщения. — Тебе правда стоит уйти, Ева. Артур не любит, когда нарушают его порядок. А ты... ты слишком много шума создаешь.

Я посмотрела на неё. Потом на Артура. Он уже забыл обо мне, вернувшись к своим документам, аккуратно складывая папку, которую я раньше уронила. Его равнодушие было страшнее любого крика.

Я стояла у стены, пока Артур складывал папку. Мою папку. Выйти раньше означало сдаться, остаться — ждать следующей реплики и снова искать ответ слишком поздно. Локоть ныл от его пальцев. Я расправила рукав, прикрывая испачканную ткань, и больше не посмотрела на Киру. Ей и так досталось достаточно зрелища.

Я вышла. Молча. Не оборачиваясь.

Глава 3

Коридор клиники встретил меня гулом вентиляторов и запахом хлорки. Люди спешили мимо, никто не смотрел на меня. Халат убрала в рюкзак; в сером худи я была просто еще одной студенткой. Но внутри меня бушевал шторм. Я шла к общежитию, сжимая ремешок рюкзака так, что костяшки побелели.

Комната. Наша комната. Артур.

Мысли о том, что нам придется жить вместе после этого дня, вызывали физическую тошноту. Я представила, как он входит, как он смотрит на меня через стол, как он молчит своим вечным молчанием, которое громче любых оскорблений.

Я поднималась по лестнице, считая ступеньки. Четыре этажа вверх. Каждый шаг отдавался в висках. Когда я наконец добралась до двери своей комнаты, руки дрожали сильнее, чем в операционной. Я достала ключ, вставила в замок. Повернула.

Тишина.

Я толкнула дверь ногой, ожидая увидеть его за столом или в кровати. Но комната была пуста. Однако не чистой.

Мои вещи валялись на полу. Учебники по анатомии раскрыты, страницы замяты. Сумка лежала посреди комнаты, молния расстегнута, содержимое высыпано: тетради, ручки, баночки с кремом, зарядка. Все в беспорядке, будто кто-то рылся в поисках компромата или просто хотел показать, кто здесь хозяин пространства.

На голом матрасе моей кровати лежала сложенная вдвое бумага. Белая, чистая. Идеальная.

Я подошла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Подняла записку. Почерк Артура — тонкий, угловатый, безжалостный.

«Учись уважать пространство. Или освободи его.»

Нет подписи. Нет даты. Только приказ.

Я рухнула на кровать с запиской в руке. Слезы потекли по щекам, падали на бумагу. Хотелось спрятать лицо в подушку, но подушки не было. На полу лежали мои учебники; я даже не могла сейчас наклониться за ними. Весь путь сюда представляла, как закрою дверь и наконец останусь одна. А тут меня уже ждал его приказ.

Я взяла телефон, чтобы написать заявление на перевод в другую группу. Другую комнату. Другую жизнь. Палец завис над экраном.

Перевод означал потерю статуса. Потерю доступа к клиническим базам. Потерю стипендии, на которую я рассчитывала. Конец мечты.

Я положила телефон обратно. Закрыла глаза. В голове крутилась одна мысль: «Он хочет, чтобы я сдалась. Но я не сдамся».

Звук открывающейся двери заставил меня вздрогнуть. Я не обернулась, продолжая смотреть в потолок, где трещина напоминала рубец.

Шаги были тихими, уверенными. Артур вошел, не снимая халата. Он даже не посмотрел в мою сторону сразу. Он подошел к своему шкафу, достал книгу по кардиохирургии, сел на свой стул у окна и открыл первую страницу.

Тишина стала невыносимой. Я ожидала крика. Ожидала новых обвинений. Ожидала, что он скажет, как я мешаю ему жить.

Но он начал читать. Вслух. Монотонно, ровно, как метроном.

— «Функция миокарда зависит от целостности проводящей системы...»

Его голос был слышен в каждом углу комнаты. Я ждала, что на очередном всхлипе он прервется и велит не мешать. Артур продолжал читать лекцию по анатомии. Даже на разбросанные учебники не посмотрел. Будто меня здесь нет — ни меня, ни моих вещей, ни его записки у меня в руке.

Сначала это бесило. Каждая фраза казалась издевательством. «Ты ничтожество, поэтому я буду учиться, даже если ты рыдаешь.»

После нескольких страниц я перестала ждать, что между медицинскими терминами он вставит что-нибудь обо мне. Он читал всерьез. Пауза, следующая фраза, шелест бумаги. Я поймала себя на том, что мысленно дополняю знакомое определение. Оно не сошлось с текстом, пришлось прислушаться. Пока я проверяла себя, всхлипы стали реже. Это злило: успокоиться мне помогал именно его голос.

Вытерев слезы рукавом худи, я посмотрела на Артура сбоку. Челюсть у него была сжата. Он читал так четко, словно каждую фразу требовалось произнести и закрепить здесь, в нашей комнате. Я зацепилась за знакомый термин и стала слушать внимательнее. Теперь, если он остановится, придется опять слышать собственные всхлипы.

— «...нарушение ритма приводит к гемодинамическому коллапсу. Пациент умирает не от болезни, а от потери контроля над системой жизнеобеспечения.»

Он перевернул страницу. Бумага шуршала.

Я слушала, все еще сидя на своей кровати среди разбросанных вещей. Он ведь слышал, что я плачу. Мог потребовать тишины, но вместо этого читал вслух. Неужели для меня? Хотелось в это поверить. Слишком хотелось — после того, как он весь день заставлял меня чувствовать себя лишней.

Я еще сидела среди разбросанных вещей, но уже слушала о проводящей системе, а не о собственной никчемности. Не хотелось благодарить его за это. Не хотелось и просить замолчать. Я подтянула ноги на матрас и приготовилась дослушать страницу.