Развод с капитаном. Теперь меня защищает спецназовец!

Витька перестал ухмыляться. Руслан услышал меня и потянулся заглянуть за майора, но тот не сдвинулся. Несколько секунд они стояли молча. Я подумала, что муж сейчас всё-таки поднимет голос. Он поправил воротник вместо этого.

— Служебное время, капитан, — наконец произнес Захар. Голос был ровным, как скальпель. — Вы мешаете учебному процессу.

Руслан покраснел, потом побледнел. Он хотел сказать что-то едкое, но понял, что любая фраза сейчас будет выглядеть жалкой. Он развернулся, буркнув себе под нос ругательство, и ушел, шаркая подошвами по асфальту.

Я выдохнула и повернулась к классу. Витька прятал телефон в карман.

— Завтра экскурсию продолжим, — сказала я. — Без съёмок одноклассников.

Захар услышал и кивнул: транспорт он даст.

Глава 4

Вечер принёс тишину генеральского дома. Отец всё ещё был в командировке, дом пустовал, гулко отдавая эхо моих шагов. Я сидела на кухне, перед остывшим чаем. Слезы высохли. Осталась только сухая, зудящая ярость и холодный расчет.

Телефон завибрировал на столе. Экран вспыхнул в полумраке. Сообщение от неизвестного номера. Без текста. Только вложение.

Я открыла его. Фото. Плохое освещение, клуб, дымка сигаретного дыма. На снимке Инга. Она сидела на коленях у другого мужчины, молодого, смазливого, с татуировкой на шее. Поцелуй был страстным, бесстыдным. Дата на метаданных — два дня назад. То есть тогда, когда она уже крутила роман с Русланом, позируя для газетчиков.

Ловушка? Подстава?

Я приблизила картинку, изучая детали. Мужчина был незнаком, но его окружение говорило само за себя: дорогие часы, бренд одежды. Инга, дочь полковника кадровой службы, изменяла своему будущему «генералу»? Или использовала обоих?

Платье Инги я видела в штабе. Мужчину — впервые. На снимке она прижималась к нему, как сегодня к Руслану. Мне захотелось немедленно переслать фотографию Руслану, чтобы он тоже хоть раз посмотрел на экран и не знал, куда девать руки.

Открыла поле сообщения. Его имя было среди последних контактов. «Стабильность, говоришь?» Напечатала и стёрла. Фотографию могла прислать сама Инга, могла — любая их знакомая. Я даже не знала, настоящая ли дата. Если отправлю и он потом покажет, что это подделка, окажусь ровно там, где он меня ждёт.

Сохранила снимок. В тетради с планами уроков открыла чистую страницу: место, дата, «мужчина неизвестен». Ниже написала «Проверить». Имя Руслана хотелось обвести несколько раз, но начала с номера отправителя. Ручка оставила кляксу у последней цифры. Пришлось промокнуть салфеткой.

Я вернулась к сообщению. Нажала на номер отправителя. Там не было имени. Только цифры.

Знакомые цифры. Одинцов продиктовал их Марье Ивановне перед выездом на полигон; я тоже записала номер на полях экскурсионного листа. Сверила последние четыре цифры. Совпали.

Я подняла глаза на окно. За стеклом темнела улица, освещенная редкими фонарями. Где-то там, в тени деревьев, могла стоять его машина. Набрала его номер, но сбросила вызов, прежде чем пошли гудки. Сначала надо понять, зачем он прислал это мне, а не комиссии.

На странице появились ещё два слова: «Спросить Одинцова». Ни имени незнакомца, ни объяснения снимка у меня пока не было.

У Тамары Ивановны на столе стояла открытая пудреница. Когда я вошла, она захлопнула её и задвинула за журнал. Посмотрела на мою папку, а не на меня. Я вчера просила ключ от ангара, чтобы провести первое занятие кружка; вечером получила приказ, а утром она снова велела зайти. Значит, ключ отдавать по-прежнему не хотела.

— У меня дети через двадцать минут, — напомнила я. — Они уже приходят.

Тамара Ивановна разгладила юбку на коленях.

— Алёна Сергеевна, ангар закрыт, — произнесла она монотонно, как заведенная пластинка. — Техника безопасности. Плюс... слухи. Жена полковника Кривцова просила меня лично отказать вам. Вы понимаете? «Неподобающее поведение». Для учительницы начальных классов это приговор.

Положила приказ перед ней. Папка у края чуть размокла — ладони вспотели ещё в коридоре. Сам лист был сухой, печать читалась хорошо.

— Помещение выделено для занятий. Приказ подписан вчера, Тамара Ивановна.

Она открыла папку, поправила очки, ещё раз посмотрела на подпись. Я вспомнила, как в прошлом году она подписала мне благодарность за подготовку детей к конкурсу. Тогда ей нравилась моя инициативность. Сейчас нравиться было необязательно. Мне нужно было получить ключ и начать вовремя.

— Там ещё проводка, — сказала она.

— Осмотр проведён. Замечания у Одинцова. Детей на занятии он сопровождает.

Сказала это и сама услышала, как ей неприятна фамилия майора. Её пальцы остановились на краю листа.

— Но... откуда у вас доступ к штабным документам? — прошептала она.

— Это не ваше дело, Тамара Ивановна. Ваша задача — дать ключ. Или я передам жалобу в военную прокуратуру вместе с копией этого приказа. Выбор за вами.

Она достала ключ из ящика и положила рядом с приказом. Я забрала, пока она не нашла ещё одну причину оставить его у себя.

***

Денис сидел впереди один. За его спиной сгрудились остальные — стульев хватало, но никто не хотел садиться рядом с ним. Тетрадь мальчик держал на коленях, край страницы был смят.

— Папаша-бездельник! — крикнули сзади.

Денис посмотрел на меня. Такое короткое движение: успела прийти или опять не услышала? Я положила сумку на стол.

— А его мамаша теперь гуляет с майором!

Эту фразу они явно принесли из дома. У меня перед глазами на секунду встало школьное крыльцо с Ингой. Уже открыла рот, чтобы накричать, но посмотрела на Дениса. Ему от моего крика рядом сидеть не начнут.

Взяла мел. Дети ещё перешёптывались, пока я чертила дорожку, канаву и два дерева. Потом нарисовала крестик возле дерева и спросила, где искать потерявшуюся группу. Кто-то сзади ответил неправильно. Артём тут же поправил его — и разговор наконец повернулся к доске.

— Кто хочет стать генералом, а кто останется пешкой? — спросила я, не оборачиваясь. Голос был ровным, без единой нотки дрожи. — Пешки ноют и жалуются друг на друга. Генералы решают задачи. Уберите свои грязные языки и посмотрите на карту. Здесь нет места для тех, кто прячется за спинами матерей.

Артём пересел ближе. Ему хотелось отвечать первым, поэтому он замахал рукой над головой соседа. Я придержала его ладонь: сейчас спрашиваю Дениса. Тот встал, подошёл к доске и указал на дорогу справа.

— Сначала сюда. Здесь видно дальше.

— А если темно?

Он подумал и передвинул палец к дереву. Я кивнула. С задней парты спросили, можно ли пойти второй группой. Вот теперь можно. Поставила возле правильного ответа маленькую галочку и отдала Денису мел, чтобы подписал место сбора.

— Денис, садись ко мне, — приказала я. — Ты первый. Остальные — маршем за мной.

***

Старый ангар встречал нас запахом плесени, старой смазкой и сыростью. Свет в окнах едва пробивался сквозь толстый слой пыли. Мы шли цепочкой, и я чувствовала спиной взгляд Руслана.

Он ждал у входа. Капитан Гаврилов, в идеально выправленной форме, с Ингой под руку. Инга хихикала, прикрывая рот ладонью, а Руслан держался так, будто он здесь хозяин жизни.

— Алёна, ты серьезно? — громко сказал он, чтобы слышали все дети. — Здесь небезопасно для хрупких дам. И для детей. Может, тебе лучше вернуться домой и... успокоиться?

Инга фыркнула.

Остановилась перед Русланом, чтобы дети не сбились с цепочки у двери. Он ждал, что я начну объяснять, кто разрешил мне занятия. Я заметила вылезший из шлёвки конец ремня. Маленькая, смешная деталь: так тщательно собирался прийти унижать меня — и не посмотрел вниз.

— Вы мешаете учебному процессу, товарищ капитан. Поправьте ремень или отойдите к дежурному.

Денис у меня за спиной кашлянул. Я очень надеялась, что он не засмеётся. Руслан дёрнул ремень — промахнулся мимо шлёвки. Инга взяла его за рукав.

— Пойдём. Ей нравится командовать.

Пропустила детей внутрь. Руслан остался у порога, и впервые за эти дни мне не пришлось уходить самой. Придержала дверь для последнего мальчика, дождалась его «спасибо» и закрыла её. Сразу после этого захотелось смеяться. Сдержалась: дети ещё смотрели.

Глава 5

Внутри было темно. Администраторша школы, женщина с вечно недовольным лицом, преградила нам путь.

— Сюда нельзя! Самовольное проникновение! Я вызываю охрану! — визжала она, размахивая руками.

Дети испуганно сжались. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Если сейчас придут военные патрули, всё закончится. Меня обвинят в нарушении дисциплины, кружок закроют, а слухи поползут дальше.

Из темноты угла вышел силуэт. Высокий, широкий в плечах. Захар Одинцов.

Захар включил фонарь. В светлом круге оказались дети и дверь, а администраторша замолчала на половине своей угрозы. Он кивнул мне на выключатель — можно включать верхний свет. Потянулась к нему, всё ещё ожидая, что она опять запретит.

— Майор Одинцов? — спросила она.

— Он самый. Что случилось?

Она посмотрела на ключ в моей руке и стала говорить про приказ директора. Я успела достать папку, но Одинцов остановил её жестом.

— Протокол осмотра территории заверен мной лично, — произнес Одинцов. В ангаре его голос отдавался под крышей; дети перестали шептаться и повернулись к нему. — Если есть вопросы — пишите рапорт мне. А сейчас идите пить чай, пока я не стал требовать объяснений по вашей должности.

Администраторша побледнела, бормоча извинения, и ретировалась.

Свет наконец загорелся. Денис потянул меня за рукав — спросил, где поставить тетрадь. Я указала на скамейку и всё-таки посмотрела на Захара. Он убирал фонарь; нос и подбородок уже не скрывались в темноте. Мне хотелось поблагодарить его, только при детях слова стали бы слишком официальными.

— Начинаем, — сказал он.

Кивнула и разложила карты. На первую очередь Артём опять тянул руку выше всех. Теперь его надо было занять, пока он не начал драться за место.

***

Первый практический урок начался хаотично. Дети, привыкшие к мягкости и потаканию, не слушали команд. Сынок майора, Артем, специально схватил раздаточный материал — старую топографическую карту — и с треском порвал её пополам.

— У нас дома такие карты в мусорке лежат! — крикнул он, хохоча.

Половина карты осталась у него в руке, другая упала на пол. Артём посмотрел на меня и ухмыльнулся. За ним тихо засмеялись двое. Можно было отправить его домой, но тогда он ушёл бы героем: сорвал занятие и ничего не сделал.

Я присела рядом. Подобрала обрывок и положила на скамейку, где уже лежал Денисов лист. Место сбора как раз осталось на порванном краю. Артём ещё держал свою половину, однако смеяться перестал: я ждала, пока отдаст её.

— Давай сюда.

Он не отдал. Я повернула свой обрывок и показала, где дорога продолжалась на его половине. Склеить надо вместе: скотч остался в сумке, а держать оба края одной рукой не получится.

— Здесь мы собираемся, если кто-то потеряется, — тихо сказала я, указывая на обрывок с красным кружком. — А тут дорога к выходу. Теперь товарищу надо угадывать, куда идти. Помоги мне восстановить карту, Артём.

Артём посмотрел на крестик, потом на кусок у себя в руке. Я придерживала край карты, чтобы он не свернулся. Через несколько секунд мальчик опустил свой обрывок точно рядом.

— Извините.

— Держи здесь. Денис, достань скотч.

Денис нашёл его в боковом кармане сумки и стал разматывать. Скотч лип к пальцам; Артём нетерпеливо потянулся помочь и чуть не сдвинул оба куска. Я успела прижать.

— Без спешки. Тут мы уже один раз всё потеряли.

Он засопел, но слушался. Остальные по очереди подносили кусочки, которые кто-то успел оторвать ещё. Когда закончили, Денис обвёл место сбора на восстановленной карте. Артём смотрел через его плечо и больше не мешал.

***

Резкий щелчок. Темнота обрушилась на нас внезапно. Пробки выбило? Саботаж? В полной темноте раздался визг, топот, столкновения тел.

— Тишина! Стройся!

Дети перестали метаться. В темноте я сделала шаг к ближайшему голосу и задела бетонный блок. Упала на колено, больно ударив локоть. Рука онемела; первым делом захотелось проверить, не упал ли кто-нибудь ещё.

Захар уже включил фонарь и направил его вниз.

— К стене. По одному. Алёна Сергеевна, сидите пока.

Он увидел меня раньше, чем я увидела собственные ноги. Денис стоял рядом, целый. Артём придерживал за плечо младшего мальчика. Я повторила команду, и они пошли вдоль света. Одинцов не торопил, просто считал их вслух. Потом загорелись аварийные лампы.

Я попробовала встать. Локоть отозвался так, что пришлось выдохнуть сквозь зубы. Захар подал мне руку, другую поставил рядом, страхуя. Я поднялась. Его пальцы оставались на запястье, хотя уже могла стоять сама. Посмотрела на них, затем на него. Он тоже заметил, что задержался.

— Сильно?

— Пройдёт.

— Это не ответ.

Не удержалась и улыбнулась. Он отпустил руку только после этого. При детях такое короткое «сильно?» почему-то значило больше, чем любое обещание защиты. Я опустила рукав на больное место и велела собирать карты: занятие сегодня закончим раньше.

***

Когда занятие закончилось и дети разошлись, во двор ангара въехал черный джип с красным флагом на крыле. Машина отца.

Сердце пропустило удар. Отец говорил, что вернётся завтра. Значит, командировку закончил раньше. Он вышел из машины, высокий, статный, в своей генеральской форме, которая всегда казалась мне скалой. Он смотрел на меня строго. Холодно.

За его спиной маячил силуэт Одинцова, который остался помочь мне закрыть ангар. Генерал Градов переводил взгляд с дочери на майора, затем обратно. Тишина была звенящей. Я открыла рот, чтобы оправдаться, сказать: «Папа, это не то, что ты думаешь...»

Но Одинцов сделал шаг вперед. Он не кланялся. Он не отвел взгляд. Он встал между мной и отцом, загораживая собой.

— Дети целы, занятие закончено, товарищ генерал, — произнёс Захар. — Свет погас, но дети выполнили команды. Ваша дочь удержала группу. По ангару я подготовлю замечания.

Отец замер. Я видела, как напряглись его мышцы. Он оценивал ситуацию. Мне хотелось, чтобы он спросил про локоть. Или хотя бы сказал, что рад меня видеть. Но он смотрел на Одинцова, и я так и не решилась подойти.

Молчание длилось вечность. А потом отец медленно снял фуражку. Достал платок, аккуратно протер козырек. Его руки не дрожали.

— Я заеду в штаб. Дома поговорим, — произнёс он тихо. — И без посторонних, Алёна.

Машина отъехала. Одинцов придержал дверь ангара, пока я проверяла, не забыли ли дети вещи. Домой идти больше не хотелось.

Глава 6

К вечеру дождь залил дорожку от школы до дома. Тяжёлые капли барабанили по кухонному подоконнику отцовского дома, выбивая ритм, от которого ныла голова. Я сидела на кухне, заваленная стопкой тетрадей из кружка «Юный стратег». Дети писали красиво, с нажимом, выводя буквы так, будто каждое слово — приказ. Мне нравилось, как Денис подписывал свои схемы: даже переправу через канаву отметил отдельной стрелкой. Ещё утром он боялся поднять глаза от парты.

Пальцы, испачканные чернилами, ныли: слишком крепко я держала ручку. Локоть после ангара тоже ещё болел. Поставила уцелевшую половинку фотографии из коробки к стене, лицом вниз. Сегодня хотелось проверить детские работы, а не рассматривать себя рядом с пустым краем снимка.

Звонок домофона заставил меня выронить ручку. Я вздрогнула, едва не порезавшись об острую кромку страницы. На экране монитора — помехи и силуэт. Не Руслан. Русланы звонят с визгом и угрозами. Этот стоял неподвижно. Высокий, в камуфляже, без зонта. За ним по дорожке бежала вода, и он отступил на сухую ступеньку. Захар Одинцов. Майор спецназа. Человек, который на полигоне вытащил меня из петли собственного отчаяния одной фразой: «Слёзы либо дома, либо в цель».

Я смотрела на его мокрое лицо, на капли, стекающие с бровей, и понимала: он промок насквозь, пока ждал у калитки. Неужели мне и дверь нельзя открыть без разрешения гарнизона? Папа задержался в штабе. Чайник был полон. Я сняла трубку.

Я нажала кнопку открытия. Калитка хлопнула, и через минуту на крыльце послышались шаги. Встала из-за стола, по пути убрав тетрадь с ближайшего стула.

Когда я открыла входную дверь, запах мокрой куртки и дождя ударил в нос сильнее любого парфюма. Захар не сказал ни слова. Просто снял ботинки, аккуратно поставил их рядком у порога, словно был в казарме, а не в доме женщины, которую весь гарнизон называет падшей.

— Проходи, — голос дрогнул. Я прочистила горло. — Чай есть. Остывший.

Он прошел на кухню. Пространство сузилось. Пришлось сдвинуть тетради в стопку, чтобы ему было где поставить кружку. Захар отказался садиться на стул.

— По уставу не положено гостей за тетради усаживать, — буркнул он, но глаза его скользнули по моим рукам. Красным, испачканным синими чернилами.

На большом пальце у меня было синее пятно. Я попыталась стереть его о край тетради, заметила, что пачкаю бумагу, и спрятала руки под стол. Захар смотрел как раз на них.

— Не прячьте. Хорошие руки.

— Не отмываются, — сказала я.

— Они работают.

Я вытащила ладони обратно. Руслан с порога заставлял меня идти в ванную, если после школы оставался мел на рукавах. Даже «привет» говорил после. Этот стоял и ждал вторую кружку. Достала её из шкафа, сполоснула, налила оставшийся в заварнике чай и поставила рядом с его рукой.

Телефон завибрировал. Мария Ивановна из школы, с которой мы раньше делили печенье, спрашивала: «Тебя видели с ним у калитки. Папа знает?» Я прочитала дважды. Она ведь только утром здоровалась со мной, могла тогда спросить. А теперь, выходит, ей кто-то доложил.

Захар протянул ладонь к телефону. Я сама отдала аппарат; держать сообщение перед глазами больше не хотелось. Он положил его экраном вниз.

— Пусть привыкают. От чая никто ещё не умер.

— Зато подавился.

— Вы им его не наливали.

Хотела опять поднять телефон, написать объяснение, но в это время закипел чайник. Выключила газ. Пока возилась с крышкой, решила, что Мария Ивановна сегодня обойдётся без ответа. Мы ещё даже чай не пили, а меня уже требовали отчитаться. Захар наконец сел на освобождённый стул и подвинул стопку тетрадей, чтобы мне тоже хватило места.

— Расскажите мне про фиктивные командировки, — внезапно сказал Захар. Не вопрос, а констатация. Сидя напротив, он дождался, пока я подниму голову.

Я поставила чайник обратно. Какое отношение мой вечер имеет к командировкам?

— Я знаю, кто он, — сказала я. — Мне не нужны лекции о том, какой он подлец. Пять лет с ним жила.

Захар не спорил. Вытащил из-под своей кружки тетрадь и положил на стопку. На открытой странице был Денисов рисунок, я ещё не успела проверить подписи.

— Тогда вы лучше меня знаете, когда он уезжал. Мне нужны даты.

— Зачем?

— Чтобы проверить. Не вас.

Посмотрела на его руки. Пальцы лежали на столе, он не тянулся ни к моей тетради, ни к телефону.

— Он думает, ты слабая, потому что любила его, — сказал Захар. — А ты после всего идёшь на уроки и проверяешь тетради.

Я покосилась на ту, что открыта. Денис написал «переправа» с двумя ошибками. Перечеркнула лишнюю букву — легче было сначала сделать это, чем ответить Захару. Дома Руслан никогда не спрашивал, что дети нарисовали и получилось ли занятие. «Опять со своей школой?» Иногда я сама начинала говорить тише, чтобы не раздражать его.

— Я не всё помню, — сказала наконец. — Даты есть в календаре.

— Когда сможете, посмотрите.

— А если отец спросит, о чём мы говорили?

— Расскажите.

Вот и всё. Ни условного знака, ни приказа молчать. Я взяла ручку, записала на полях, что надо достать календарь. Делать это прямо сейчас не хотелось. Мне нравилось, что он сидит напротив, и я ужасно злилась на себя за это.

— Подогрею чай, — пробормотала я, чтобы разрядить обстановку. Встала, потянулась за чайником. Локтем случайно задела край его кружки. Жидкость плеснула, капля остывшего чая попала ему на рукав камуфляжа.

— Простите!

Прижала салфетку к его рукаву. Он подвинул кружку, чтобы я не задела её опять. Ткань была плотная, сразу впитала каплю. Я всё промокала одно и то же место; Захар посмотрел на мою руку, потом поднял глаза.

— Уже сухо.

Мне пришлось отойти. Слишком близко стояла, видела маленькую родинку у уха. Ещё вчера не знала о нём ничего, кроме звания и фамилии, а теперь эта родинка почему-то мешала сосредоточиться на чайнике.

Он остался сидеть. Я поставила заварку между нами, но не налила — пальцы опять дрожали.

— Ты всё время говоришь «вы», — сказала я. — А на полигоне командовал «ты».

Захар поднял голову.

— На полигоне было срочно.

— Сейчас можно медленно.

Он тихо выдохнул, и я услышала, как скрипнул стул под его весом. Потом встал. Сразу стало видно, насколько тесно ему на нашей кухне.

— Мне пора. Патруль ждёт.

Прозвучало почти грубо. Но кружку он поставил на блюдце осторожно, не стукнув. Я смотрела, как его пальцы отпускают ручку. Хотелось задержать его ещё хоть вопросом про этот проклятый календарь. Не стала. Если хочет приходить — придёт сам.

Он надел куртку, застегнул её до подбородка. На столе осталась сложенная салфетка, которой он вытер руки после моего «приветствия». Я проводила его до двери. В коридоре было темно, свет кухни тянулся узкой полосой, отсекая нас друг от друга.

Захар остановился, положив руку на дверную ручку, но не открывая её. Он повернулся ко мне лицом. Полутень скрывала его черты, оставляя только контур челюсти и глаза, которые сверкали в темноте.

— Твой отец вернётся из штаба раньше, чем ты думаешь, Алёна Сергеевна, — сказал он тихо. Голос звучал предупреждением, но не злым. Заботливым. — И он будет зол. Будь готова. Не оправдывайся. Объясняй факты. Ты дочь генерала. Помни это.

От предупреждения стало холодно в животе. Папа заедет после штаба, увидит две чашки и спросит, кто приходил. Если отвечу неправильно — таким тоном, словно оправдываюсь, — он решит всё за меня ещё до конца фразы. Я уже слышала это в столовой по телефону.

Захар открыл дверь.

— Я всё ещё дочь генерала, — сказала я ему в спину. — Только генерала здесь сейчас нет.