Измена мужа. Ты похоронил меня ради золота!

Очнулась я от ощущения холодной иглы, входящей в вену. Над мной склонился врач. Его имя было вышито на халате золотыми нитками — Аркадий Львович. Старый знакомый Виктора. Тот самый, кто подписывал заключение о смерти после той аварии на реке.

— Как себя чувствуем, Анна? — спросил он, не глядя мне в глаза. Он смотрел на монитор, где ровными линиями ползла моя жизнь. — Я здорова, — прохрипела я, пытаясь сесть. Голова гудела, как трансформаторная будка. — Мне нужно выйти. Это недоразумение.

Аркадий Львович вздохнул, будто я капризный ребенок. — Острый психотический эпизод, — сказал он кому-то за моей спиной. — Амнезия, бред преследования. Муж прав, она действительно сломалась после потери мужа... то есть, после аварии. — Я не сумасшедшая! — крикнула я, но голос сорвался на шепот.

Врач повернулся к медсестре. — Седативное. Полторы дозы. Она должна уснуть до приезда супруга.

Игла вошла в плечо. Мир начал темнеть краями, как старый фильм. Последним, что я увидела, было отражение в зеркале на стене: бледная женщина с безумными глазами, которую убирают в клетку.

Глава 4

Проснувшись, я сперва ждала скрипа тележки. Никто не ехал; даже за стеной не разговаривали. Позвала сестру, чтобы услышать собственный голос.

Я лежала в белой комнате. Окна не было. Только матовое стекло вместо стены, за которым угадывался контур другого помещения. Дверь представляла собой сплошную панель без ручки. Электронный замок.

Под наволочкой кололо. Я вытащила крошечный кусок фольги: кто-то оставил от шоколадки. Собрала края к середине, чтобы не порезаться. Убирать обратно не стала; сунула в ладонь, спрятанную под простыней.

Дверь скрипнула. Вошла медсестра. Молодая, с синяками под глазами. Она быстро оглянулась, проверяя камеру (которой здесь, казалось, не было), и шепнула: — Виктор Андреевич передавал привет. Просил передать, что вы будете отдыхать столько, сколько потребуется. Для восстановления памяти.

Она положила рядом с моей рукой стакан воды и ушла. Щелчок замка звучал как выстрел.

Счет дням я потеряла. Считала подносы: после третьего должны погасить свет, после сна снова принесут жидкое пюре. Иногда просыпалась уже с уколом на плече и не помнила, приходила ли сестра. Воду пыталась нюхать, но лекарства ничем не пахли.

Фамилия врача ускользала. Стоило повторить ее трижды — вспомню; через час опять не могла. Лизу представляла то в зеленом платье, то на банкетной фотографии. Я не знала, какое воспоминание настоящее, и от этого еще злее держалась за имя Виктора.

Разгладила фольгу ногтем. Отражение получалось кривым, один глаз больше другого. Все-таки мое лицо. Я шепотом назвала свое имя, фамилию, Катино имя. На следующий поднос повторю — ни одного слова им не отдам.

Чтобы не сойти с ума от одиночества, я начала стучать. Костяшками пальцев по металлической раме кровати. Раз-два-три. Четыре-пять-шесть. На каждый принесенный поднос приходилось сто ударов. Потом начинала заново. Пока помнила счет, меня еще не стерли.

На пятый день (так мне показалось) за матовым стеклом появилась тень. Потом еще одна.

Виктор.

Он стоял там, за стеклом, наблюдая за мной. Я видела лишь силуэт, но узнала эту осанку, этот наклон головы. Холодный, расчетливый зверь, рассматривающий пойманную мышь.

Стучать я перестала. Подняла голову: если он пришел посмотреть на то, что от меня осталось, пусть смотрит. Я хотела встать, но побоялась, что не удержат колени. Поэтому осталась сидеть, глядя прямо на него.

Я улыбнулась. Широко, показывая зубы. Улыбка мертвеца, вернувшегося из могилы.

За стеклом силуэт вздрогнул. Виктор сделал шаг назад. Он испугался. Не моего состояния, а этого взгляда.

***

В ту ночь я проспала поднос. Проснулась, снова провалилась. На языке оставалась сухая горечь; я хотела пить, но руку до стакана так и не донесла.

Разбудил меня сквозняк по голой щиколотке. Дверь открылась.

Не медсестра. Не врач.

Высокая фигура в темном костюме. Запах дорогого парфюма и табака. Дмитрий Соколов.

У порога мелькнул охранник. Соколов показал ему карту доступа, дождался, пока тот отступит, и закрыл дверь. У охранника я еще могла просить выпустить меня; теперь просить придется у Дмитрия.

Он наклонился над койкой, и я потянула простыню к шее. От этого расстояния хотелось вжаться в подушку, но я заставила себя смотреть на него. Пока он говорит со мной, можно спросить, как выйти.

— Ты слишком хороша для сумасшедшего дома, Анна, — сказал он тихо. Голос был низким, вибрирующим, как струна виолончели.

Я попыталась отшатнуться, но тело не послушалось. — Что вам нужно?

Дмитрий выпрямился, доставая из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и дорогую перьевую ручку. Положил их на край койки.

— Клиника «Ресурс» висит на волоске. Долги Виктора перед моим фондом стали критическими. Он пытается скрыть активы, используя вас как заложницу и как доказательство своего «гуманизма». Но юристы работают иначе.

Соколов подождал ответа. Ручку с койки не убрал, но и в руку мне ее не вложил. Хотел, чтобы я сама потянулась. У меня пальцы еле сгибались; он видел и это.

— Я покупаю долг клиники вместе с вами. Вы становитесь частью актива. А актив можно вывести, переоформить, использовать.

— Зачем? — спросила я.

Дмитрий убрал улыбку, прежде чем ответить. Видимо, вопрос прозвучал для него глупо. Я ждала: без причины его прихода даже подписывать что-нибудь не хотелось. — Потому что Виктор Громов разрушил мой бизнес три года назад. И я жду момента, чтобы забрать все. Но мне нужна ключница. Та, кто знает его секреты. Та, кто хочет его смерти больше, чем жить самой.

Он протянул мне бумагу. — Напиши заявление об увольнении из своей жизни. Из этой палаты. Из роли жертвы. Я подпишу его своим чеком. Но учти: когда ты выйдешь отсюда, ты будешь должна мне больше, чем жизнь.

Я отодвинула лист. Без условий о защите Кати и праве отказаться я ничего не подпишу. Он забрал бумагу, сказал, что вернется, и ушел. Утром меня перевели из комнаты с матовой стеной в обычную палату. Я решила, что меня наконец отпустят. Медсестра пришла со шприцем.

Иголка впилась в вену на сгибе локтя, и мир качнулся. Не от боли — от унижения. Я отдернула руку так резко, что медсестра едва не выронила шприц. Холодный пластик больно ударил по предплечью, оставляя багровый след.

— Не смейте, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. Голос сорвался, хриплый от обезвоживания и криков, которые я глотала последние часы. — Я здорова. Позовите врача. Сейчас же.

У сестры халат разошелся на животе. Она застегнула пуговицу свободной рукой, другой продолжая держать меня. Я попробовала потянуть запястье вниз; хватка стала крепче. Ей даже смотреть на руку не понадобилось.

— Тише, девочка, тише, — она говорила мягко, почти матерински, но её пальцы железной хваткой держали мою руку, не давая вырваться. — Ты в состоянии аффекта. Это нормально после такого стресса. Тебе нужно успокоиться.

Я попыталась пнуть её под колено, но ноги были ватными, непослушными. Воздух в палате пах хлоркой и чем-то сладковатым, тошнотворным — как гнилые яблоки.

— Убери руки! — заорала я, чувствуя, как горит лицо.

Медсестра улыбнулась. Тихо, крадучись, она наклонилась к моему уху, и запах дешёвых духов смешался с запахом спирта. Её губы почти коснулись моей щеки.

— Виктор Андреевич просил передать: чем спокойнее ты будешь, тем быстрее тебя выпустят.

При его имени я перестала вырываться. Она ждала, что мне станет спокойнее. А я считала, сколько здесь дверей между мной и улицей и найдется ли хоть один человек, который не передает приветы от Виктора.

Она наконец отпустила мою руку и вышла, тихо щёлкнув замком. Звук этот был громче выстрела.

Я осталась одна. Серые стены, скрипучая кровать, окно, закрытое снаружи металлическими ставнями. Узкая полоса света ложилась поперек матраса. Я села, ощупывая пространство вокруг себя. Голова гудела, но тело требовало действий. Окно закрыто ставнями снаружи. До него еще надо встать и дойти; я пока осматривала то, что можно достать с кровати.

Сначала — оружие. Я схватила пластиковую кружку, стоявшую на тумбочке. Хлипкая, дешевая вещь. Разломать и получить острый край? Стены обшили мягкими панелями; об них даже пластик не треснет. Кружка треснула, когда я ударила ей о край кровати, но острых краев не образовалось. Только тупые, безопасные сколы. Безопасность для них. Опасность для меня.

Я бросила остатки в угол. В дверном глазке мелькнула тень. Кто-то наблюдал. Всегда наблюдал.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял охранник — гора мышц в черной куртке. Он не смотрел мне в глаза, только шаркал взглядом по полу.

— Чистота, — буркнул он.

Прежде чем я успела среагировать, он шагнул внутрь, схватил подушку и одеяло, сунул их под мышку. Затем поднял с пола обломки кружки.

— Верни! — крикнула я, вскакивая с кровати. Колени подогнулись, я чуть не упала, но удержалась за спинку.

Он игнорировал меня. Вынес всё. Оставил голый матрас и пустую тумбочку. Дверь захлопнулась.

Подушку он тоже унес. Я легла на бок, сунув ладонь под щеку, и подтянула колени. На матрасе осталась моя вмятина. Хорошо хоть кровать не утащили — вот до чего я здесь дошла, радуюсь кровати.

Полоска света от окна исчезла. В коридоре сменились шаги: дневная сестра шаркала, эти люди наступали на линолеум жестко, с каблука. Их разговор я почти не разбирала, но голоса были новые.

Глава 5

За дверью разговаривали. Два разных голоса, ни один не похож на медсестру. Я соскочила с койки: вдруг это родственники другого пациента, вдруг они еще не знают, что здесь делают.

Я подошла к двери, прижалась ухом к холодному металлу. Заорала, вкладывая в голос всю ярость, весь страх: — Помогите! Здесь пленница! Меня насильно держат!

За дверью не ответили. Я ударила ладонью в металл и снова позвала — уже не разбирая слов.

Щелчок замка. Дверь открылась.

Упиралась ногой в косяк, чтобы не захлопнули дверь сразу. Вошел мужчина в очках. Костюм вместо халата, блокнот под мышкой. Я отступила лишь тогда, когда заметила за ним охранника.

— Анна Ветрова, — произнес он ровным, скучным голосом. — Давайте продолжим наш разговор.

Он вошел, сел на единственный табурет, придвинув его ближе ко мне. Я не села. Стояла посреди комнаты, чувствуя себя обнаженной.

— Расскажите мне о том дне, — начал он, делая пометку в блокноте. — Три года назад. Авария на реке. Что вы помните?

— Вы не врач, — сказала я холодно. — Врачи спрашивают о симптомах. Головные боли, бессонница, страхи. Вы спрашиваете о фактах.

Он усмехнулся уголками губ. — А вы наблюдательны. Для «психотички». Ответьте на вопрос. Что произошло с машиной?

— Я не помню деталей, — соврала я. Память была стерильно чистой. Каждый изгиб дороги, каждый метр льда. Я помнила удар по виску и его руку у рычага. Потом — наклон, воду, черное стекло. Он оставил меня тонуть.

Он оторвался от блокнота. Мой отказ вспоминать машину его задержал. Я ждала нового вопроса. — Странно. Виктор Андреевич утверждает, что вы пытались угнать автомобиль. Что вы были агрессивны. Вы это помните?

Вот что ему требовалось: чтобы я повторила версию Виктора хотя бы один раз. Потом эту фразу вынут из разговора, запишут в карту. Я отступила от табурета. Больше ни слова про машину.

— Убирайтесь, — прошептала я.

Он встал, аккуратно закрыл блокнот. — Сон важен для восстановления когнитивных функций. Примите таблетку.

Он положил маленькую белую пилюлю на пустую тумбочку и вышел.

Утро принесло новый вид пытки.

Дверь открылась, и в палату вошла Лиза Корнилова. Новая жена Виктора. Та самая, которую он представил миру как свою законную супругу три года назад. Она выглядела... разбитой. Дорогое платье сидело мешком, тушь потекла, превращая глаза в черные провалы. Руки дрожали, сжимая платок.

— Привет, — выдавила она, не глядя на меня.

На скуле у Лизы темнело пятно под кремом. Серьги отвлекали взгляд, но я знала, куда смотреть. Виктор раньше сам советовал мне надеть яркие серьги, если оставлял след на лице.

— Виктор велел поговорить с тобой, — Лиза шмыгнула носом. — Сказал, ты бедняжка. Что тебе нужна поддержка.

Она подошла ближе. Пахла дорогим парфюмом и страхом.

— Лиза, — мой голос был тихим, но твердым. — Посмотри на меня.

Она вздрогнула, подняла заплаканные глаза.

— Он убил меня юридически, чтобы забрать твою жизнь, — я говорила медленно, вкладывая каждое слово в её сознание, как гвоздь в доску. — Эта авария была инсценировкой. Я жива. А ты — просто новая игрушка, пока он оформляет документы на шахту. Он использует тебя так же, как использовал меня. И завтра выбросит.

Лиза остановилась. Держала платок у щеки и терла одно место, где крем прикрывал синяк. Я решила, что сейчас спросит, как выбраться. Она только вдохнула, будто собиралась спорить.

Но вместо этого она резко отшатнулась, как будто я ударила её.

— Ты сумасшедшая! — закричала она, и в этом крике было столько истерики, что у меня заложило уши. — Ты врешь! Виктор любит меня! Он защитник! А ты... ты призрак! Ты хочешь разрушить нашу семью!

Она развернулась и выбежала из палаты, хлопнув дверью так, что затряслись стены.

Через минуту я услышала приглушенный голос из коридора. Лиза плакала, но говорила быстро, четко. — ...она знает детали аварии... она назвала имена... нет, она совсем потеряла рассудок... да, переведите её...

Она сдала разговор. Теперь они знали, что я помню аварию, и надеяться на случайную ошибку врачей было поздно.

Дверь снова открылась. На этот раз вошли двое санитаров. Крупные, молчаливые, с влажными лбами.

— Перевод в отдельную камеру, — сказал один из них, не задавая вопросов.

— Я не пойду, — я вцепилась руками в дверной косяк. Ногти заскрежетали по дереву. Боль пронзила пальцы, но я не разжала хватку. — Вы не имеете права!

Санитары переглянулись. Один из них грубо оттолкнул мои руки, второй схватил за плечи. Мои ногти царапали воздух. Я сопротивлялась, кусаясь, пинаясь, но силы были неравны. Их было двое, а во мне — только ярость и истощение.

Они скрутили мне руки за спиной. Грубо, с хрустом суставов. Потащили по коридору.

Камера-одиночка была меньше предыдущей палаты. Без окна. Без мебели. Только жесткие стены, окрашенные в грязно-желтый цвет, и камера наблюдения в углу потолка, мигающая красным огоньком.

Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как приговор.

В углу пахло мочой; сесть там я не могла. Выбрала стену ближе к двери и обняла колени. Лампа над камерой светила прямо в лицо. Я закрывала глаза ладонью, но руку быстро сводило — приходилось снова убирать.

Я считала до ста, начинала заново. Через несколько кругов путала, на каком остановилась. Еды не несли. Смотрела на дверную щель и злилась на себя: снова жду, когда кто-нибудь разрешит хотя бы поесть.

Когда дверь открылась, я не сразу поняла, что это. Санитар внес поднос и поставил его за пределами камеры, у самой двери. Еда. Миска каши, стакан воды.

Я поползла к нему. Тело слушалось плохо, мышцы ныли от долгого лежания в одной позе. Дрожащими пальцами я дотянулась до ложки.

Под ложкой что-то было. Маленький комочек бумаги.

Я придержала ложку: бумага чуть не съехала в кашу. Подняла глаза к камере, делая вид, что разглядываю потолок. Я схватила записку, сунула в рот, как будто хотела съесть, но язык почувствовал шершавую бумагу. Под прикрытием ладони убрала её изо рта в карман пижамы, прежде чем кто-то мог заметить.

Вернувшись в угол, я развернула клочок бумаги. Почерк был неразборчивый, дрожащий, написанный карандашом.

«Соколов знает. Жди. Не пей воду после 18:00».

Соколов. Я перечитала фамилию по буквам. Это могла быть записка от него или от того, кто хотел, чтобы я снова начала надеяться. Но клочок был настоящий; спрятала его ближе к телу.

Но вторая часть сообщения ударила сильнее. Не пей воду. Если я откажусь пить, они могут принять это за отказ от лечения. За агрессию. Меня могут накормить насильно. Или вколоть седативное. Это ловушка. Проверка на послушание.

Вечер пришел вместе с холодом. Дверь открылась, и в камеру вошел Виктор.

Он не был в рабочем костюме. На нем было дорогое кашемировое пальто, снятое прямо на ходу. Ворот пальто пах его одеколоном. Я раньше покупала ему такой; сейчас отвернула голову, чтобы не дышать рядом.

Он сел на пол напротив меня. Прямо на голый бетон. Ему было удобно. Ему нравилось видеть меня на земле.

— Привет, Анечка, — произнес он мягко. Так, как раньше говорил, когда мы планировали отпуск.

Повернула лицо к потолку. Стоило посмотреть на него, и я бы спросила, за что. А он именно этого и ждал: начнет объяснять, что я сама виновата. Я впилась ногтями в шов пижамы и промолчала.

Виктор достал телефон. Провел пальцем по экрану. — Ты думаешь, что ты умная. Что ты выживешь. Но ты забыла главное правило бизнеса, — он повернул экран ко мне.

На видео был Дмитрий Соколов. Он сидел в дорогом ресторане, смеясь. За столом с ним — бывшие партнеры Виктора по тендеру. Люди, которых Виктор считал своими врагами. Они чокались бокалами.

— Твой новый друг уже продал тебя, Аня, — голос Виктора был шелковым, отравленным. — Он купил эту клинику не ради тебя. Он купил долги шахты. Ты для него — расходный материал. Актив, который он списывает, чтобы закрыть сделку.

Я замерла. Взгляд прикован к экрану. Дмитрий смеется. Он выглядит счастливым. Спокойным. Таким, каким я никогда не видела его рядом со мной.

— Он ждет, пока ты сломаешься, чтобы получить твою подпись под актами о мошенничестве, — продолжал Виктор, убирая телефон. — Или пока ты умрешь. Ему выгоднее второе. Мертвая свидетельница не может дать показания против коллекторов.

Он встал, отряхнул брюки. — Подумай об этом, Аня. Пока капает вода.

Дверь закрылась. Я отвернулась от лампы, закрыла глаза. Теперь даже за закрытыми веками стоял экран его телефона.

Я повернулась к стене. В углу капал кран; ловила себя на том, что считаю капли. Записку вытащить при камере нельзя. Нащупала через карман, чтобы убедиться: не приснилась.

Соколов знает. Соколов предал.

Две правды, взаимоисключающие. Одна из них ложь. Но какая?

Если я выпью воду, я могу уснуть навсегда. Если не выпью — меня могут убить за неповиновение.

Я взяла стакан. Вода была холодной, прозрачной. В ней отражался мигающий красный огонек камеры.

Виктор блефовал? Или Дмитрий действительно играл вдолгую, используя меня как пешку в своей большой игре?

Я посмотрела на часы над дверью. Было 17:59.

Вода плеснулась о край стакана. Я так хотела пить, что запаха не различала; приложила стекло к губам и отняла. Сначала дождусь, кто придет после шести. Если это Соколов, поговорим. Если снова медсестра — придется притвориться спящей.

Что бы ни случилось завтра, сейчас мне надо сохранить голову ясной.

Я вылила воду на пол. Жидкость растеклась темным пятном, впитываясь в бетон.

За дверью послышались шаги. Они идут проверить, выпила ли я лекарство.

Я легла на спину, закрыла глаза и начала ждать.

Глава 6

Вернули в палату, уложили на койку. В одиночке колоть было некуда. Сестра держала шприц возле локтя, но попасть не могла: пальцы дрожали, и игла ходила из стороны в сторону. Я смотрела на ее руки. Пока она промахивается, можно потянуть время.

— Держите её, — прошипела сестра, пытаясь ухватить меня за запястье свободной рукой. Её пальцы были ледяными, липкими.

Я рванулась, ударив плечом о спинку койки. Металлический скрип резанул по нервам.

— Воды! — крикнула я хрипло, чувствуя, как пересохшее горло царапает гортань. — Что вы мне колете? Это не лечение, это затыкание рта!

Она посмотрела на дверь. За ней кто-то стоял; сестра хотела закончить укол прежде, чем он войдет. Я отвернула локоть внутрь. Пусть сначала объяснят, что в шприце.

— Тихо, пациентка №42, — донеслось из коридора. Я узнала Дмитрия и потянулась к краю койки. — Не заставляйте меня повторять дважды.

Соколов вошел в пальто. За ним протиснулся главврач — я узнала по тому, как сестра торопливо спрятала шприц. Дмитрий глянул на мою руку и перевел взгляд на врача. Меня спросить ни о чем не успел, начал с документов.

— Документы, — бросил Дмитрий, даже не повышая голоса. — Контракт на оказание услуг, лицензия клиники, список пациентов, переданных мне сегодня. Прямо сейчас.

Главврач захлебнулся слюной. — Господин Соколов, мы не можем просто так... это медицинская тайна...

— Вы можете, — перебил он, доставая из внутреннего кармана телефон. — У вас долг перед моим фондом. Если через минуту я не получу файл на почту, я отправлю его копию в Росздравнадзор вместе с видео, где ваш персонал избивает пациентов. Выбирайте: или бумага, или тюрьма.

Врач полез в сейф, а я смотрела на свой номер на краю карты. Сорок два. Они передавали меня вместе с лицензией, как еще одну папку. Мое согласие никто не собирался получать. Я потянула руки из-под одеяла: хотя бы не лежать перед ними неподвижно.