Игрушка жестокого балетмейстера. Он заставил меня танцевать до крови!

Эмма Рудкевич

Игрушка жестокого балетмейстера. Он заставил меня танцевать до крови!

Глава 1

Зеркальный зал пах мастикой и потом. Комиссия пила воду из одинаковых бутылочек; мне не предложили. Я стояла у станка, вцепившись пальцами в холодное дерево так, что костяшки побелели, и пыталась уговорить свои руки не дрожать. Внутри меня всё кричало: «Ешь!», но желудок был пустой ямой, высосавшей последние силы из мышц. Три дня без нормального обеда. Три дня на воде и надежде, что стипендия этой академии — мой единственный шанс вырваться из провинциальной дыры, где балет считается роскошью для тех, кто может позволить себе воздух.

— Пятая позиция, — бросил голос Виктора Громова, даже не поднимая глаз от телефона. Он сидел за длинным столом комиссии, окруженный старыми мастерами, которые смотрели на меня как на товар с браком.

— Можно воды? — спросила я. Громов перелистнул что-то в телефоне.

Я выдохнула. Втяни живот. Подними подбородок. Ты не голодная крыса. Ты лебедь.

Первый прыжок был моим спасением и моей ловушкой. Я взлетела, чувствуя, как тело отрывается от пола, но в момент приземления земля ушла из-под ног. Не метафорически — буквально. Колени заныли, а вестибулярный аппарат дал сбой. Чтобы не упасть лицом в пол перед комиссией, я ударила носками о мрамор с такой силой, что боль прострелила стопу и отдалась в бедре. Я выпрямилась, улыбнувшись криво, будто это была часть хореографии.

Тишина давила на уши звонким гулом. Виктор поднял голову. Его серые глаза скользнули по мне, оценивающе и холодно, как хирург осматривает гнилой орган. Он ничего не сказал. Просто сделал пометку в блокноте. Эта тишина была громче любого оскорбления. Она означала: «Ты недостаточно хороша, чтобы тебя вообще замечали».

Следующий элемент — фуэте. Восьмнадцать оборотов вокруг своей оси, требующие идеального баланса. Я начала разгон, чувствуя, как кровь шумит в висках от гипогликемии. И тут в зеркале я увидела движение сбоку. Екатерина Ланская проходила мимо, идеально прямая, в белых пуантах, сияющих новизной. Её локоть «случайно» задел моё плечо. Это было мягкое, почти невесомое касание, но для тела, находящегося на грани обморока, оно стало ударом кувалды.

Ритм сбился. Я потеряла центр тяжести. На двенадцатом обороте моя голова закружилась так, что мир превратился в размытое пятно. Ноги подкосились, но я не упала. Упала бы — дисквалификация. Вместо этого я продолжила крутиться, шатаясь, как пьяная кукла, выполняя технику грязно, криво, с видимым усилием воли.

Когда музыка стихла, я замерла, тяжело дыша. Пот стекал по спине холодной струйкой.

— Извини, деточка, — прошептала Катя, проходя мимо меня к выходу. Её голос был сладким, как просроченный йогурт. — Ты пахнешь бедностью. Это отвлекает.

Я сглотнула ком в горле. Спорить нельзя. Если я скажу хоть слово, они решат, что я истеричка. А истеричкам в балете нет места.

Комбинация закончилась. Мне нужно было задать вопрос о технике исполнения финального поворота — попытка вернуть контроль, показать, что я профессионал, а не жертва обстоятельств. Я шагнула к столу комиссии, чувствуя, как пол вибрирует под моими ногами.

— Господин Громов, в третьем повороте я почувствовала дисбаланс из-за... — мой голос дрогнул, предательски срываясь на визгливую ноту.

Виктор даже не моргнул. Он медленно повернулся ко мне, и его взгляд прожигал насквозь.

— Ваша техника — мусор, — сказал он ровно, без интонаций. — Вы танцуете как голодная крыса, а не как артистка. Следите за своим весом, или следите за тем, чтобы не падать в лицо публике. Свободны.

Я сцепила зубы, чтобы он не услышал, как они стучат. Я хотела возразить, сказать, что я ем достаточно, что это их система заставляет детей голодать ради статуса, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Я просто кивнула, отвернулась и пошла прочь, чувствуя, как спина становится мокрой от стыда.

В коридоре, ведущем к раздевалкам, меня ждал Илья Репин. Ассистент балетмейстера, сын декоратора, человек с добрыми глазами и вечными красными пятнами краски на рубашке. Он сидел на скамейке, листая журнал, и когда увидел меня, его лицо изменилось. Не жалостью — он слишком умён для этого, — а узнаванием боли.

Он молча достал из рюкзака бутылку воды и половинку сэндвича с сыром. Протянул их мне.

— Пей, — тихо сказал он. — Ты сейчас упадёшь.

Внутри меня взвилась ярость. Помощь от «слабаков»? Благотворительность? Это унижение сильнее, чем слова Виктора. Принять еду — значит признать поражение. Значит стать той самой голодной крысой, которую он описал.

— Мне не нужна ваша благотворительность, — процедила я сквозь зубы, отворачиваясь.

Илья не обиделся. Он просто положил еду на скамейку рядом со мной, аккуратно, чтобы она не съехала, и ушёл, не оглядываясь. Я осталась одна с запахом сыра, который сводил меня с ума больше, чем запах пота.

Раздевалка была пуста. Все уже разошлись. Я подошла к своему шкафчику номер 42, открыла дверцу и полезла за сумкой. Там лежали мои старые пуанты. Единственное оружие против мира.

Я вытащила правый пуант и замерла.

Из узкого носка капала вода. Холодная, ледяная вода. Кто-то разлил её внутри обуви, пока я была в зале. Это был саботаж. Чей-то злой, расчетливый жест.

Когда я сжала мокрый атлас, пальцы занемели от холода. Я попыталась вылить воду, перевернув пуант вверх дном, но капли лишь стекли по внутренней поверхности, намочив стельку. Ткань стала тяжелой, деформированной. Танцевать в них невозможно — риск травмы стопы, перелом, конец карьеры.

Катя. Это была она. Но доказательств нет. Никто не видел, как она подходила к шкафчикам. Никто не верит бедной сироте против дочери спонсора.

Я посмотрела на часы. Через пять минут начинался финальный фрагмент импровизации. Обязательный этап. Отказаться — значит уйти навсегда.

Что делать?

Я схватила свои старые, потертые тапочки, которые всегда носила в качестве замены, если пуанты порвутся. Они были тонкими, почти прозрачными. В них я буду выглядеть как босоногая нищенка на балу королей. Но ноги будут сухими.

Я вышла на сцену. Зал был заполнен зрителями из числа родителей и студентов. Свет слепил. Впереди стояло огромное зеркало, отражавшее мою фигуру: бледную, худую, в рваных колготках (еще один сюрприз от судьбы) и дешевых тапочках.

Музыка заиграла. Тревожная, рваная мелодия.

Я должна была танцевать классическую вариацию. Красивую, плавную, воздушную. Но тело помнило голод. Помнило толчок Кати. Помнило слова Виктора.

Я сделала первый шаг. Не плавно, а резко, ударив пяткой в пол.

Второй. С размахом рук, будто отбиваясь от врагов.

Это был не балет. Это был танец-крик. Агрессивный, эмоционально грязный, полный ненависти и боли. Я прыгала высоко, приземляясь тяжело, с глухим стуком. Я крутилась быстро, теряя равновесие специально, чтобы показать, что мир шатается. Я вытягивала руки вперед, как будто душила кого-то.

В зале послышался шепот. Кто-то фыркнул. Кто-то ахнул.

Я видела в отражении лица комиссии. Старые мастера отводили взгляды, смущенные. Но Виктор... Виктор смотрел внимательно. Его телефон лежал на столе экраном вниз. Он не делал пометок. Он просто наблюдал.

Мои легкие горели. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Голова кружилась, но я не падала. Я танцевала свою смерть и свое рождение одновременно.

Финальная нота. Я замерла в позе, склонившись вперед, руки опущены, грудь вздымается. Тишина в зале была абсолютной. Потом кто-то начал хлопать. Один человек. Потом еще несколько. Большинство сидело с каменными лицами.

Я развернулась и пошла к кулисам, не кланяясь.

В раздевалке, в своем шкафчике, среди вещей, лежала сложенная вдвое бумага. Белая, плотная.

Я взяла её дрожащими руками. Почерк был угловатым, резким.

«Ты можешь танцевать только пока я решаю, кому это нужно. Подпиши контракт или уходи».

Ни подписи. Ни имени. Только строчки, которые переворачивали всё.

Он не отверг меня. Он не сказал «нет». Он сказал «пока». Я пыталась найти в его жестокости смысл. Может, он увидел в этом грязном, агрессивном танце потенциал для своего нового проекта — того, о котором шептались в коридорах. Проект, где нужны были не ангелы, а звери.

Но цена — полная покорность.

Я остановилась у распахнутой двери училища. Вечерний ветер бил в лицо, пробирая до костей. В руках я держала мокрый пуант и эту записку.

Свет в холле за спиной погас. Оставалась только тьма коридора. Я слышала только своё тяжелое дыхание, которое никак не могло успокоиться.

Где-то в глубине коридора, в темноте, щелкнула зажигалка. Маленький огонек вспыхнул и погас, оставив после себя запах табака и ожидания.

Виктор ждал ответа.

Глава 2

На следующий день я вернулась в гримёрку с высохшими за ночь пуантами. От лака для волос першило в горле; на столе Кати стоял нетронутый стакан кофе. Я сидела на скрипучем стуле, сжимая в руках свои пуанты — старые, потертые, но мои единственные. Пальцы дрожали не от страха перед судьями, а от голода. Завтрака у меня не было. Обед тоже. Только стакан воды из кулера в коридоре и гордость, которую я тащила за собой как тяжелый чемодан без ручек.

Екатерина Ланская появилась бесшумно, словно тень на белом мраморе. Она улыбалась той самой стерильной, отточенной до блеска улыбкой, которая обещала рай, пока ты не понял, что вход платный.

— Алиса, детка, давай я помогу тебе размяться? — её голос был сладким, как просроченная карамель. — Ты такая напряженная. Стопы нужно расслабить. Доверься мне.

Я хотела сказать «нет». Хотела встать и уйти. Но ноги гудели от усталости, и предложение звучало слишком заманчиво, чтобы быть ловушкой. Или нет? Я кивнула, подставляя ей правую ногу. Екатерина сняла с правой стопы пуант и носок. Я успела подумать, что зря протянула ей ногу. Её пальцы были холодными, почти ледяными. Она начала массировать свод стопы, и я выдохнула. Боль отступила. На секунду показалось, что мир стал добрее.

И тогда она схватила бутылку минералки, стоявшую на краю стола, и одним резким движением вылила всё содержимое прямо внутрь моего пуанта.

— А-а! — крик застрял в горле, превратившись в хрип. Она тут же натянула мокрый пуант обратно. Холод ударил по содранной коже так остро, что я инстинктивно отдернула ногу, едва не упав со стула. Вода пропитала ткань мгновенно, тяжесть пуанта стала невыносимой.

— Тссс, — Екатерина приложила палец к губам, глядя на меня сверху вниз с жалостливым презрением. — Это для твоего блага, детка. Холод держит форму. Не будь истеричкой. Тебя уже вызывают.

Она была права. Голос администратора эхом долетел из зала: «Алиса, следующая!» Я посмотрела на свои мокрые, тяжелые туфли. Внутри них плескалась вода, смешанная с чем-то еще. Когда я поправила пуант на ноге, кожа на пальцах ног заныла от странного, щиплющего ощущения. Соль. Она сыпанула соль. Чтобы усилить боль. Чтобы сломать меня здесь, в четырех стенах, прежде чем я успею сделать первый шаг.

Выход на сцену был похож на погружение в болото. Мраморный пол репетиционного зала блестел под софитами, отражая моё искаженное лицо в огромных зеркалах. Я чувствовала себя клоуном в мокром костюме. Виктор Громов сидел в третьем ряду, скрестив руки на груди. Его темные глаза казались пустыми колодцами, в которых не было ни капли сострадания. Он даже не повернулся ко мне. Просто молча кивнул, давая отмашку музыке.

Первые ноты фортепиано ударили в уши, но реальность пришла позже. Шаг. Первый пируэт. Мой носок коснулся мрамора, и внутри пуанта вспыхнуло пламя. Соль, растворенная в холодной воде, въелась в микротрещины на коже, вызывая жжение такой силы, что перед глазами поплыли темные пятна.

Техника рушилась. Баланс исчез. Моё тело, привыкшее слушаться команд мозга, начало предавать его. Каждое движение стоило крика, который я заглатывала вместе с воздухом. Движения стали дергаными, ломаными. Я танцевала не балет, а агонию.

На середине вариации, во время сложного связующего элемента, мокрый носок скользнул по гладкому камню. Я потеряла опору. Мир перевернулся. Удар о мрамор выбил воздух из легких. Колени пробили тонкую ткань колготок, впиваясь в твердую поверхность. Тишина в зале стала оглушающей. Из-за кулис донесся сдавленный смешок. Екатерина. Она знала. Она ждала этого падения.

Я лежала на полу, чувствуя, как горячая кровь начинает сочиться из разбитых коленей, пачкая колготки над мокрыми пуантами. Боль была такой яркой, такой чистой, что она затмила стыд. Я не чувствовала унижения. Я чувствовала звериную, первобытную ярость. Как загнанная мышь, которая вдруг поняла, что капкан можно грызть.

Медленно, игнорируя стонущие суставы, я поднялась. Колено кровоточило, оставляя на белом мраморе красную дорожку. Я не стала ждать разрешения. Под музыку, которая все еще играла, я продолжила танец. Оставшуюся часть партии я исполняла через силу, превращая падение в часть импровизации. Это выглядело некрасиво, грязно, жалко. Но это было моё.

Музыка стихла. Я стояла посреди зала, тяжело дыша, наблюдая, как капли крови падают на белый пол. Воздух свистел в ушах.

Шаги. Мягкие, осторожные. Илья Репин вышел из тени бокового крыла. В его глазах читалась тревога, граничащая с ужасом. Он нес полотенце и бутылку воды, протягивая их мне, пытаясь закрыть собой от взглядов других студентов, которые начинали шептаться на галерее.

— Алиса, возьми, пожалуйста... — его голос дрожал.

Но прежде чем я успела коснуться ткани, путь ему преградил Виктор. Он не толкнул Илью. Просто сделал шаг вперед, блокируя пространство своим телом, и жестом, властным и окончательным, приказал ассистенту отойти. Илья замер. Его плечи опустились, взгляд метнулся в пол, виноватый и бессильный. Он отступил во тьму, оставив меня одну против мира.

Я поняла: здесь нет места жалости. Здесь есть только власть.

Виктор подошел вплотную. Его запах — дорогой парфюм, табак и холод — окутал меня. Он не критиковал технику. Не говорил о том, что я упала или что моя форма была испорчена. Он взял мой подбородок двумя пальцами, заставляя посмотреть ему в глаза. Его хватка была железной, но не болезненной.

— Ты танцуешь как мышь в капкане, — прошептал он тихо, почти ласково, так, что слышала только я. — Красиво бьешься, но бесполезно. Если ты хочешь выжить в этом училище, научись использовать боль как инструмент, а не как врага.

Моя гордость трещала по швам, грозя рассыпаться в пыль. Мне хотелось ударить его. Хотелось закричать, что я не игрушка. Но слова Виктора попали в точку, пробивая броню моего самоуважения. Мой «чистый» танец, свободный от боли, был слабым. Он был красивым, но мертвым. А то, что происходило сейчас, было живым, хоть и страшным.

Я отбила его руку, но не сделала шаг назад. Я осталась на месте, глядя ему в лицо сквозь слезы, которые не имели права упасть.

— Хорошо, — сказала я. Голос сорвался, но слово было четким. — Я соглашаюсь. Не ради роли. Ради того, чтобы перестать быть жертвой.

Виктор чуть заметно улыбнулся уголком рта. Это не была победа. Это была сделка с дьяволом, подписанная кровью моих коленей. Он развернулся и ушел, растворяясь в тенях залов, оставляя после себя запах контроля.

Екатерина вышла из-за кулис, когда тишина стала невыносимой. Она смотрела на мои окровавленные колени с удовлетворением хищника, насытившегося добычей.

— Бедняжка, — её голос звенел фальшивой заботой, достаточно громко, чтобы слышали все присутствующие студенты. — Ты явно не в состоянии идти пешком. Давай я вызову тебе такси? Отвезу домой. Тебе нужен уход, Алиса. Ты же инвалидка, верно?

Это был финальный гвоздь в крышку гроба моего достоинства. Публичное унижение. Показ всем, что я — сломанная вещь, нуждающаяся в опеке сильнейших.

Я посмотрела на неё. Прямо в глаза под аккуратно прокрашенными ресницами. Медленно, демонстративно, я присела. Мои пальцы, дрожащие от холода и шока, нашарили завязки пуантов. Я стянула их прямо на мраморном полу, оставляя внутри кровавые следы. Ткань шлепнулась на камень.

Затем я встала. Босиком. По холодному, покрытому пылью и солью мрамору. Каждый шаг был агонией, каждый контакт стопы с полом напоминал о предательстве. Но я шла медленно, глядя Екатерине в глаза, не отводя взора. Я не сяду в её машину. Пусть хотя бы этот путь до раздевалки останется моим. Я прошла мимо неё, не произнеся ни слова, ощущая спиной её растерянность. Это не должно было работать. Жертвы всегда благодарят за помощь.

Раздевалка встретила меня гулким эхом. Я села на скамейку, чувствуя, как ноги начинают неметь. Моя сумка лежала открытой на столе. Кто-то рылся в ней. Сердце пропустило удар, но страха не было. Только усталость.

Поверх моих грязных вещей лежала сложенная записка. Почерк был резким, угловатым.

«Контракт подписан твоим падением. Завтра в 6 утра. Не опоздай. — В.»

Я взяла бумагу, чувствуя, как кончики пальцев цепляются за размокший край. Но рядом с запиской лежало другое. Маленький пакетик из аптеки. Пластырь, обезболивающий гель и влажные салфетки. К чеку была прижата записка: «Сначала промой. Гель — только на целую кожу». Писал тот, кто купил это. Я узнала аккуратные, круглые буквы Ильи. Он оставил это анонимно, боясь попасться на глаза Виктору.

Двойственность ситуации ударила меня сильнее, чем падение. Виктор дал мне цепь. Илья дал ключ. Оба использовали мою слабость, оба видели во мне объект для своих экспериментов.

Я вскрыла тюбик с гелем. Сначала салфетками убрала соль, промыла ссадины водой. Гель нанесла вокруг воспалённых коленей, не касаясь ран. Боль не исчезла, она просто притупилась, став терпимым фоном для новых планов. Я осторожно смазала кожу вокруг натёртых пальцев ног, чувствуя, как пульсирующая агония сменяется странным, тихим облегчением.

Впервые за этот день я улыбнулась. Не широко, а уголками губ, горько и опасно. Я представила завтрашний день. Восход солнца. Пустой зал. И мои собственные сломанные ноги, которые теперь были не просто инструментом пытки, а оружием. Война началась. И у меня было преимущество: я уже знала вкус крови на языке.

Глава 3

До общежития оставалось несколько коридоров. От голода я уже не могла вспомнить, где свернуть; держалась ближе к стене, чтобы было на что опереться. Я шла по коридору закулисья, чувствуя, как мир плывет перед глазами. Пальцы онемели от холода, ноги стали ватными, чужими. В голове билась только одна мысль: дойти до общежития. Просто дойти. Но тело предавало меня быстрее, чем я успевала осознать поражение.

Мои колени подогнулись. Я не упала в обморок — сознание было слишком живым, слишком острым. Я просто остановилась, упершись спиной в стену рядом с мусорными баками за кулисами. Запах гнилых фруктов и мокрой картошки ударил в нос, но желудок свело так сильно, что этот запах показался мне ароматом рая. Рядом с баком лежали недоеденные булочки, выбросила их Екатерина после репетиции. Они были свежими, мягкими, пахли корицей и богатством.

Бери, — командовал живот.

Нет, — визжала гордость.

Я посмотрела на свои руки, дрожащие, как осиновый лист. Если я возьму эту еду, я стану той самой бродяжкой, на которую смотрят с презрением. Но если я не возьму, через час я потеряю сознание прямо посреди холла, и Виктор увидит это. А он ненавидел слабость больше, чем голод.

Я присела на корточки, подцепила пальцами одну булочку. Она была теплой. Я откусила кусок, не пережевывая, давясь крошками. Соль на губах смешалась со сладостью теста. Это было отвратительно. И это было спасение.

— Алиса?

Голос Ильи прозвучал тихо, почти неуверенно. Я замерла, крошка застряла в горле. Подняла глаза. Он стоял в тени колонны, держа в руках стопку нотных листов. Его лицо выражало то невыносимое сочувствие, которое сейчас было хуже любой насмешки. Он видел всё. Видел, как я ела из мусора. Видел слезы, которые я не протирала, потому что боялась показаться жалкой.

Вместо стыда внутри поднялась злая, колючая волна. Не просить. Никогда не просить. Особенно его.

Я медленно вытерла рот рукавом своей старой куртки, оставляя жирное темное пятно на ткани. Посмотрела ему прямо в глаза, игнорируя протянутую руку помощи.

— Ты ошибся адресом, Репин, — хрипло сказала я, вставая. Колени хрустнули, но я держала спину ровно. — Здесь нет ничего интересного для тех, кто привык к чистым тарелкам.

Илья отшатнулся, будто я ударила его. В его глазах мелькнула растерянность. Он привык быть спасателем, тем, кто дает надежду. А тут надежда отвергла его, предпочтя грязь и унижение ради силы. Я прошла мимо него, не оглядываясь. Шаг был тяжелым, но твердым. Я не жертва обстоятельств. Я игрок, который выбирает поле битвы сам.

Кабинет Виктора находился в конце длинного коридора, освещенного тусклыми лампами. Дверь была закрыта. Красный огонек электронного замка мигнул, подтверждая: код сменился. После инцидента с солью в пуантах Виктор перестал доверять системе безопасности или просто хотел убедиться, что я не войду легко.

Верхняя фрамуга между кабинетом и коридором была приоткрыта. Я заметила её ещё днём, когда проходила мимо. За дверью — контракт, о котором он написал. Уйти, не прочитав условий, я не могла. Гибкость балерины — это не только про танец. Это про способность складываться пополам там, где другие ломаются.

Я осмотрелась. Коридор пуст. Только эхо моих шагов и гул трансформаторов где-то высоко. Окно фрамуги над дверью было узким, не больше сорока сантиметров. Для обычного человека — непроходимый барьер. Для меня — вызов.

Я сняла обувь, оставив босые ступни на холодном линолеуме. Почувствовала каждый нерв. Подтащила скамью от стены. С неё дотянулась до рамы и подтянулась, прижимая локти к бокам. Ткань формы трещала, царапая кожу на предплечьях, но я не останавливалась. Голова прошла первой, потом плечи. Ощущение сдавливания воздуха в легких было паническим, клаустрофобным. Я выдохнула, когда тело скользнуло внутрь, и упала на пол кабинета с глухим стуком.

Тишина здесь была другой. Пахло дорогим парфюмом с нотами сандала и чего-то металлического, похожего на кровь. Или на чернила. Кабинет был погружен в полумрак, свет проникал только через щели в жалюзи, разрезая пространство на полосы.

На столе, идеально ровном и чистом, лежала бумага. Контракт. Рядом — дорогая ручка с золотым пером.

Я подошла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Текст был набран мелким шрифтом, сухим и безжалостным.

«Ты принадлежишь моему видению. Твои тело, время и эмоции — мой инструмент. Любое неповиновение означает немедленное исключение из училища без возврата стипендии».

Я читала вслух, проверяя каждое слово на ловушку. Глаза скользили по пунктам, пока не наткнулись на пункт 7: Конфиденциальность.

«Информация о данной сделке не подлежит разглашению третьим лицам, включая сотрудников училища и других студентов. Нарушение данного пункта является основанием для расторжения контракта по инициативе Работодателя».

Холодок пробежал по спине. Это была изоляция, замаскированная под защиту информации. Виктор заранее просчитал мою связь с Ильей. Он знал, что Илья — моя точка опоры, мой голос рассудка. И теперь этот контракт запрещал мне говорить с ним правду. Я должна была молчать, улыбаясь, когда он будет спрашивать, почему я ночами не сплю, почему я вздрагиваю от любого резкого звука. Он отрезал мне крылья дружбы, чтобы я летела только в его клетке.

Рука потянулась к ручке. Черная сталь, холодная и тяжелая. Мысли метались, как птицы в клетке. «Ты станешь шлюхой для искусства», — шептал внутренний голос. «Без этого контракта ты умрешь с голоду через неделю», — отвечал разум.

Вдруг звук шагов в коридоре. Не быстрые шаги охранника, а медленные, уверенные, каблучки. Знакомый ритм.

Екатерина.

Она остановилась прямо у двери. Я услышала ее дыхание через щель. Она подслушивала. Ждала. Она хотела увидеть слезы, дрожь, капитуляцию. Ей нужно было знать, что она сломила меня морально раньше, чем физически. Если я подпишу сейчас, показав страх, она победит. Если я буду колебаться, она решит, что я слаба и не стою внимания.

Выбор был между «подписаться с достоинством» и «не подписать вообще». Второе означало смерть мечты. Первое означало жизнь в аду, но на моих условиях.

Я услышала короткие сигналы набранного кода. Дверь скрипнула. Екатерина вошла, даже не постучав. На ней было идеальное платье цвета шампанского, волосы уложены в сложный узел. Улыбка хищницы, которая загнала добычу в угол.

— Тебе тяжело, детка? — спросила она сладко, оглядывая кабинет. Ее взгляд упал на мои порванные колготки и следы пыли на щеке. — Может, попросить папу дать тебе денег вместо этих грязных игр? Он бы купил тебе нормальную одежду. Хотя... какая разница, что на тебе, если все знают, как ты добралась сюда?