Игрушка ледяного наследника. Твой отец приказал тебе сломать меня!

Все взгляды скрестились на нас. Лаборант, толстый мужчина с вечным недосыпом, покачал головой.

— Кира, тише. У тебя уже репутация... хаотичной. Не создавай проблем на ровном месте.

Слово «хаотичной» повисло в воздухе, как приговор. Я опустила глаза, чувствуя, как горят щеки. Ожидала удара снизу. Ожидала, что Волков подтвердит: да, она истеричка, она не справится.

Но Артем посмотрел на лаборанта с тем самым ледяным взглядом, который обычно резервировал для декана.

— Ваше замечание ошибочно, Иван Сергеевич. Шум вызван не хаосом, а нарушением эргономики рабочего места, которое вы сами создали, расставив лишнее оборудование. Соколова действует в рамках допуска. Продолжайте работу.

Тишина стала оглушительной. Лаборант открыл рот, чтобы возразить, но встретился с взглядом сына ректора и закрыл его.

Я замерла. Артем снова отвернулся к монитору, делая вид, что ничего не произошло. Почему он это сделал? Не ради меня. Ради контроля. Ему не нравилось, когда кто-то другой решал, кто здесь плохой. Но впервые за два дня я почувствовала, что мы на одной стороне. Хотя бы технически.

— Перенеси образцы на второй этаж, — приказал он, не повышая голоса. — Хранение в лаборатории запрещено после 18:00.

Это была ловушка. Я знала, что он видит мою усталость. Знал, что я работаю ночами. Я подошла к большому пластиковому ящику, наполненному контейнерами с кровью. Вес был внушительным — килограммов двадцать, может больше. Плюс моя больная спина.

— Я могу позвать санитара, — предложила я.

— Самостоятельность входит в критерии оценки, — отрезал он. — Или ты сдашься прямо сейчас?

Провокация. Грязная, дешевая, но эффективная. Я схватилась за ручки ящика. Пальцы соскользнули на гладком пластике. Я потянула вверх, мышцы живота напряглись, позвоночник заныл. Ящик дрогнул, накренившись.

— Аккуратнее, — бросил он, даже не вставая со стула.

Я подняла его на уровень пояса, колени затряслись. Шаг. Второй. Пот заливал глаза. Мир вокруг начал плыть. Ящик становился все тяжелее, словно гравитация решила ударить лично по мне. На середине коридора, ведущего к лифту, мои руки предательски ослабли. Контейнеры внутри загремели, грозя рассыпаться на пол.

Время замедлилось. Я видела, как ящик летит вниз, понимая, что если кровь разольется по линолеуму, меня отчислят мгновенно. Не за провал, а за порчу имущества.

Артем, шедший за мной, подхватил ящик снизу, не дав удариться о пол. Другая рука, сильная и холодная, обхватила мой локоть, притягивая меня к себе, чтобы я не упала следом за грузом.

Глава 4

Мы замерли. Ящик застрял между нами; я всё ещё держала одну ручку. Его пальцы сжимали локоть через рукав халата. Я чувствовала жар его тела, несмотря на прохладу коридора. Секунда растянулась в вечность. Электрический разряд, мелкий и противный, пробежал по руке, где он меня держал.

— Отпусти, — прошептала я, задыхаясь.

Он не отпускал сразу. Посмотрел мне в глаза. В его серых радужках отражалось мое лицо: бледное, испуганное, злое.

— Если бы ты упала, — сказал он тихо, почти интимно, — тебе пришлось бы писать объяснительную о травме на рабочем месте. Я ценю свое время.

Он отодвинул меня от ящика и поставил ящик на пол рядом с лифтом.

— Дальше сама.

Дверь лифта открылась. Я снова взялась за ручку; Артем молча подхватил вторую. Мы занесли ящик в кабину. Узкое пространство, металлический блеск стен. Тишина давила на уши. Я прислонилась к стене, стараясь унять дрожь в руках. Не от страха. От злости.

— Спасибо, — выпалила я, прежде чем смогла остановить себя. Слово вырвалось само, привычка вежливых людей, которых всегда учат благодарить тех, кто их бьет.

Артем усмехнулся. Эта улыбка была хуже удара. Циничная, кривая, обнажающая зубы хищника.

— За что? За то, что не дал тебе испачкать пол кровью? Я спасал не тебя, Соколова. Я спасал репутацию твоего куратора.

Меня тряхнуло. Внутри что-то оборвалось. Все эти попытки быть терпеливой, умной, профессиональной... они разбились о его высокомерие. Он не видел человека. Он видел функцию. И эту функцию можно было сломать.

— Ты трус, — процедила я.

Он повернул голову, заинтересовавшись.

— Что?

— Ты прячешься за протоколами, потому что боишься чувствовать. Боишься, что если признаешь хоть каплю человеческого в этом процессе, твоя идеальная картинка рассыплется. Ты не выше всех. Ты просто пустой.

Я шагнула к нему. Он был выше, шире в плечах, но я не отступила. Я толкнула его в грудь обеими руками. Это было глупо, нелепо, опасно. Но мне было плевать.

Артем отшатнулся, его спина с глухим стуком ударилась о зеркальную стену лифта. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах впервые мелькнуло не презрение, а растерянность. И что-то еще. Опасное любопытство.

— Ты меня поразила, — сказал он медленно, не убирая рук от моих плеч, которые он перехватил, чтобы я не ударила снова. — Твоя ярость... она не истерика. Она инструмент.

— Извинись, — потребовала я, глядя ему прямо в нос.

— За что?

— За то, что назвал меня грязной.

Лифт остановился. Двери раскрылись. Мы стояли, сцепленные, посреди тихого коридора второго этажа. Артем первым отпустил меня, поправив манжету халата. Его лицо снова стало каменной маской.

— Идем. Работа ждет.

Оставив образцы в хранилище второго этажа, мы вернулись в лабораторию и обнаружили катастрофу. Монитор Артема мигал красным.

«Ошибка доступа. Данные повреждены».

— Что случилось? — спросила я, подходя ближе.

— Кто-то подключился к локальной сети и запустил скрипт очистки временных файлов, — голос Артема стал плоским, опасным. Он повернулся ко мне. — Ты сегодня работала с этим компьютером.

— Я была в лифте. С тобой.

— Значит, скрипт могли запустить заранее. Тебе выгодно оправдать свой провал саботажем данных.

Его слова были как пощечина. После того момента в лифте, после того, как он увидел во мне силу, он тут же вернул всё на круги своя. Враг есть враг.

— Посмотри журнал, Волков. Вход зафиксирован, пока мы ехали в лифте. Проверь терминал, а не назначай виноватую.

— Алину Коршунову я видела у лаборатории, когда мы шли к лифту, — вспомнила я. — Она улыбалась. Слишком широко.

Артем замер. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он знал Алину. Знал её методы. Но признать, что дочь главного спонсора могла уничтожить данные проекта его отца, означало признать слабость системы. Системы, частью которой он был.

— Стандартное восстановление займет час, — сказал он, не глядя на меня. — Отчёт надо загрузить через двадцать минут. Утром декан проверит серверы.

— Есть способ быстрее, — сказала я.

Он поднял глаза. В них читалось недоверие.

— Ты хочешь сказать, что твоя «халтура» работает лучше академических протоколов?

— Да. У тебя есть резервная выгрузка, у меня — сегодняшние таблицы. Ты восстанавливаешь структуру, я сверяю строки по своей копии. Один будет возиться час. Вдвоём справимся за десять минут.

— Это рискованно. Если ошибемся, потеряем всё.

— Если будем ждать, потеряем всё гарантированно.

Мы придвинулись друг к другу за общим столом. Два ноутбука, две клавиатуры, одно общее напряжение.

— Я возвращаю таблицы, ты проверяешь номера проб, — распорядился Артем. — Каждую, Соколова.

Мы начали печатать. Сначала быстро, затем всё быстрее. Клавиши щелкали в ритме сердца. Я чувствовала его присутствие боковым зрением. Запах его кофе, смешанный с ароматом реагентов. Тепло его руки, которая иногда задевала мою, когда он тянулся за мышкой.

На третьей минуте импорт остановился. На экране появились ошибки.

— Стоп, — сказал Артем. — Разный формат времени. Исправляю.

— Последняя строка сверена, — прошептала я. — Сохраняем. Три... два... один...

Наши руки одновременно ударили по Enter.

Тишина в лаборатории стала абсолютной. Только гул вентиляторов и наше дыхание. Я смотрела на экран. Курсор мигал. Черный квадрат. Красный текст ошибки. Потом... зеленый.

«Восстановление завершено. Данные целостны».

Я выдохнула, чувствуя, как отпускает спазм в груди. Мы сделали это. Вместе.

Артем медленно поднял глаза от клавиатуры. Он не выглядел довольным. Он выглядел... потрясенным. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, на линии шеи, где пульсировала жилка.

— Твои методы... они грязные, — произнес он хрипло, будто забыл, как говорить человеческим языком. — Они нарушают все правила, которые я изучал последние четыре года.

— Но они работают, — закончила я, чувствуя странную легкость.

Он кивнул, медленно. Медленно, как будто каждое движение стоило ему усилий.

— Не смей меня бросать, — сказал он тихо, так, что я едва расслышала. — Пока мы не закончим.

Это не было просьбой. Это было предупреждением. И приглашением.

Впервые за всю историю нашей вражды я увидела не судью. Я увидела человека, который только что понял, что его идеальный мир хрупок. И что без моих замызганных записей он бы сегодня не справился. Я подвинула блокнот к нему: пусть ещё раз прочтёт, кому охота.

Глава 5

Воздух в отделении интенсивной терапии пахнет не жизнью, а антисептиком и старой кровью. Три дня назад ректор вынес мне приговор: «один шанс или отчисление». А ночные смены никто не отменял. Днём я студентка, здесь — санитарка, и за пол тоже отвечаю я. Мысль о завтрашней паре хочется смыть вместе с этой кровью.

Мои руки, привыкшие держать скальпель, сейчас сжимают швабру. Пятно крови на кафельном полу выглядит как карта моей карьеры — размытая, красная, безнадёжная. Старшая медсестра Зинаида Петровна, женщина с лицом, высеченным из гранита и усталости, проходит мимо меня. Она даже не смотрит. Для неё я — просто ещё одна ошибка в расписании, которую нужно стереть тряпкой.

— Соколова! — её голос звенит где-то в глубине коридора. — В палате четыре пациент зовёт. Проверь, что нужно, и позови меня.

Я молча киваю. Спорить бессмысленно. Любое слово будет записано в журнал нарушений. Я беру ведро, наполняю его ледяной водой из подсобки и тащу обратно. Холод обжигает пальцы, но это лучше, чем огонь стыда, который горит внутри. Каждый шаг — маленькая победа над собой. Я не плачу. Я не жалуюсь. Я просто доживаю до утра. Это мой личный ад, и я научилась в нём ходить по кругу.

Палата №4 встречает меня монотонным писком аппарата. Пациент после ДТП лежит неподвижно, бледный как мел. Его грудная клетка едва заметно вздрагивает. Я вижу капельницу: игла сместилась, раствор льётся в подкожную жировую ткань, образуя болезненный пузырь. Вот зачем он звал: кожа вокруг катетера вздулась. Я зову Зинаиду, не трогая катетер. В этот момент монитор начинает пищать чаще.

Пульс падает. Давление рушится.

Я вскидываю голову. В дверном проёме появляется дежурный врач, молодой парнишка, который явно спал последние сутки. Он бросает взгляд на экран, потом на меня, и его лицо искажается гримасой раздражения.

— Чего ты тут делаешь? — рявкает он. — Иди прочь. Вызову реаниматолога.

— Он теряет сознание, — говорю я, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — У него внутреннее кровотечение. Пока мы ждём реаниматолога...

— Ты не имеешь права давать диагнозы! — кричит врач, отталкивая меня плечом. — Ты санитарка! Вон отсюда, иначе я напишу рапорт о твоей самодеятельности!

Зинаида Петровна, услышав шум, врывается в палату. Её глаза расширяются от ужаса, когда она видит цифры на мониторе.

— Отойдите! — командует она мне, хватая за локоть. Ногти впиваются в кожу. — Ты всё испортишь! Врач сказал ждать!

Но пациент уже не дышит ровно. Голова запрокинулась, губы синеют. Инстинкт перекрывает страх перед увольнением. Перед тем, как меня вышвырнут из жизни навсегда.

Я вырываю руку.

— Подвезите оборудование! — рычу я на Зинаиду, и мой голос звучит чужим, властным, не терпящим возражений.

Она замирает, шокированная тем, что «проблемная студентка» осмелилась отдавать ей команды. Я действую автоматически. Тело помнит то, что разум пытается забыть. На экзамене Артем Волков назвал мои методы халтурой. Сейчас эта «халтура» — единственная надежда этого человека.

Я нажимаю кнопку экстренного вызова и громко называю номер палаты. Пациент перестаёт отвечать; я остаюсь у его головы, пока врач торопливо проверяет дыхание и отдаёт наконец команды. Зинаида подвозит оборудование. Я подаю всё, что она просит, и слежу за экраном — только бы не потерять ещё одну секунду.

Врач начинает помощь. Я напоминаю ему о катетере: раствор шёл мимо вены. Он коротко кивает Зинаиде, та меняет доступ.

Цифры на мониторе перестают падать. Я всё ещё держу пациента за руку, хотя он меня не слышит. Пульс стабилизируется. Сатурация ползёт вверх.

Тишина в палате становится оглушающей.

Дверь бесшумно открывается. Я чувствую этот холод, эту ауру присутствия раньше, чем оборачиваюсь. Артем Волков.

Он стоит в коридоре, прислонившись спиной к стене. Белый халат идеально сидит на его широких плечах, ни одной складки. Лицо — маска холодной скуки. Его глаза, серые и пронизывающие, скользят по моему грязному халату, по пятнам крови на моих руках, по стабилизировавшимся цифрам на экране.

Я ожидаю удара. Жду, что он сейчас вызовет охрану, уволит меня одним словом, напомнит, кто я такая — пожарная сигнализация, которая дымит там, где должна тушить.

Артем делает шаг внутрь. Врач выпрямляется, поправляя очки, пытаясь оправдаться.

— Артем Сергеевич, тут какая-то ошибка, студентка нарушила субординацию, я как раз собирался...

Артем поднимает руку, останавливая его. Его голос тихий, но каждый слог режет воздух как скальпель.

— Пациент стабилен?

— Да, но...

— Тогда обсуждать этикет будем позже. Сначала осмотрите больного. Если он умрёт из-за вашей нерешительности, это будет ваша ответственность, а не повод обвинять её в самодеятельности.

Врач бледнеет. Зинаида открывает рот, чтобы возразить, но Артем бросает на неё такой взгляд, что она захлопывает его. Он не защищает Киру Соколову. Он защищает систему. Он защищает своё имя сына ректора, которое не должно быть связано со скандалами. Но факт остаётся фактом: он позволил мне закончить. Он стал свидетелем того, как я спасла жизнь ценой своего диплома.

Через десять минут прибыла бригада реаниматологов. Пациента перевезли. Меня оставили в коридоре, стоящей посреди лужи дезинфицирующего раствора, который я так и не успела убрать.

Артем выходит из палаты последним. Лифт гудит в конце коридора, ожидая пассажира. Мы остаемся одни. Тишина давит на уши. Мои руки дрожат. Не от холода, а от откатного эффекта адреналина. Страх смешивается с эйфорией. Я жива. Я врач. Хоть на одну ночь.

Артем подходит ближе. Слишком близко. Я чувствую запах его дорогого одеколона — сандал и табак, который контрастирует с запахом больницы. Он нависает надо мной, заставляя задирать голову.

— Почему ты не позвала меня раньше? — спрашивает он.

Это не вопрос вины. Это констатация факта. Он видел. Он успел увидеть конец. Этого хватило, чтобы понять, почему я кричала.

— Вы бы остановили меня, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Вы бы сказали, что это риск.

— Риск есть всегда, Кира. Вопрос в том, кто готов платить цену ошибки.

Он делает ещё один шаг. Я прижимаюсь спиной к холодной стене. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на следе от маски на моей щеке.

— Ты воняешь кровью и бедностью, — говорит он резко, но в его тоне нет прежней насмешки. Там есть что-то другое. Что-то голодное. — Но сегодня ты пахла жизнью.

Он достает из кармана халата блокнот. Отрывает листок. Пишет что-то быстрым, уверенным почерком. Складывает листок пополам и кладёт на чистую салфетку, которую достал из кармана.

Протягивает мне.

— Ты нарушила правила и спасла жизнь. Это значит, что ты либо гений, либо безумец. Я пока не решил, кто из вас двоих мне нужен больше.

Лифт открывается. Артем заходит внутрь, не дожидаясь ответа. Двери смыкаются, отсекая его силуэт.

Я стою, сжимая в потных ладонях клочок бумаги. Моё сердце бешено колотится, отзываясь эхом в пустом коридоре. Разворачиваю салфетку.

На листке, крупными черными буквами, написан номер телефона. А ниже, курсивом, одно предложение:

«Не. Делай. Глупостей.»

Я смотрю на цифры. Потом на свои руки, всё ещё пахнущие дезинфектантом. Впервые за эти дни вместо липкого стыда внутри поднимается горячий, острый азарт. Хочется набрать его номер прямо сейчас и спросить, что он вообще делал на моём дежурстве. Но я складываю листок. Сначала доработаю смену.

Глава 6

Запах стерильного хлоргексидина всегда вызывал у меня тошноту, но сегодня он смешивался с ароматом дорогого парфюма Артема Волкова и чувством собственной никчемности.

— Если ты не сдашь черновик главы по патогенезу к утру раньше меня, — он говорил тихо, чтобы слышала только я, — ты признаешь публично, что твои методы — это шарлатанство. И уходишь из проекта. Навсегда.

Я подняла глаза. Артем сидел напротив, идеально ровная спина, безупречный галстук. Его пальцы лежали на клавиатуре ноутбука, готовые в любой момент начать печатать идеальную, сухую, мертвую истину. Для него медицина была уравнением. Для меня — живой тканью, которая рвалась под ногтями.

— Ты уверен, что я не успею? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Уверен, Соколова. У тебя нет доступа к закрытым серверам библиотеки. А без них твоя «интуитивная» работа будет состоять из догадок и воды.

Он прав. Физически я была обречена. Стандартный подход не работал: поиск статей занимал часы, а у меня их оставалось всего три. Но Артем забыл одну вещь. Я работала ночной санитаркой не только ради денег. Я знала каждую дыру в системе безопасности этого университета лучше, чем охрана.

Я закрыла крышку ноутбука и улыбнулась ему так же холодно, как он мне.

— Считай, что ты уже проиграл.

Легла я не сразу. Лежала, глядя в потолок, и прокручивала этот разговор, пока злость не перестала душить. Потом встала, оделась и вернулась в лабораторию: в ночных коридорах было тихо, и эта тишина обещала покой.

В четыре утра лаборатория превратилась в поле боя. Мои руки летали над клавиатурой, пока я подключалась к старой, полуразвалившейся сети общежития через личный Wi-Fi-роутер, который прятала в сумке. Экран мерцал, загрузка ползла так медленно, что я успевала перечитать строку трижды, но данные текли. Старые архивы, забытые кейсы, заметки профессоров десятилетней давности. Это было грязно, рискованно и прекрасно.

Вдруг загрузка остановилась. Индикатор интернета мигнул красным и исчез.

— Плановая профилактика сетей, — раздался сладкий, ехидный голос Алины Коршуновой из дверного проема. Она держала в руках телефон, на экране которого светилось приложение управления сетями кампуса. — Ой, Кира! Что случилось? Твой маленький хакерский проект завис? Жаль. Дедлайн через час.

Алина ушла, хлопнув дверью, оставляя меня перед зависшей страницей. Сердце колотилось где-то в горле. Восемьдесят процентов материала были собраны, но без доступа к внешним источникам я не могла подтвердить гипотезу о побочном эффекте препарата. Это был конец.

И тут дверь открылась снова. Вошел Артем. Он даже не посмотрел на меня. Просто сел за свой стол, включил настольную лампу и начал... читать вслух свою работу. Громко. Отчетливо. Пересказывая сложные клинические случаи, которые явно предназначались для ушей дежурных охранников в коридоре.

— ...случай №402, пациент демонстрировал атипичную реакцию... — монотонно бубнил он, отвлекая внимание.

Я замерла. Шум в коридоре стих. Охранники заскучали, слушая лекцию Волкова. А я схватила флешку, метнулась к запасному выходу и побежала в соседний корпус, где роутеры никогда не обновляли.

Почему он помог? Неужели этот ледяной ублюдок...

Нет. Не сейчас. Потом.

За окном совсем рассвело. Я бежала по пустым коридорам, сжимая флешку так, что она впилась в ладонь: пока Артем читал охранникам свою лекцию, у меня оставались считаные минуты. Последняя надежда — архивный блок.

Архивный блок третьего этажа был заперт. Металлическая дверь, тяжелая, как гробница фараона. Времени оставалось двадцать минут.

Я достала из кармана куртки пластиковую карту от столовой и медицинский шпатель, который стащила еще в прошлом семестре. Руки дрожали от холода и адреналина.

Клик.

Скрип.

Ничего.

— Давай, давай... — шептала я, прижимаясь щекой к холодному металлу. Я диктовала текст в диктофон, пока пальцы судорожно ковыряли замок. Слова лились потоком, связывая симптомы в единую картину, которую никто другой не видел. Моя интуиция кричала громче логики.

Щелчок. Дверь подалась.

Я толкнула дверь, шагнула в тёмный тамбур, пахнущий пылью и бумагой, и наткнулась на чью-то грудь. Твердую. Теплую. Пахнущую мятой и опасностью.

— Интересное хобби, Соколова? Взламывать государственное имущество среди ночи?

Артем стоял передо мной, скрестив руки. Его глаза блестели в свете аварийной лампы.

— У тебя пять секунд: либо помогаешь, либо вызывай охрану. Но тогда объясняться будем оба, — выпалила я, чувствуя, как страх сменился яростью.

Он усмехнулся. Медленно, почти лениво.

— Пять секунд. Четыре...

Я выхватила из кармана распечатанный фрагмент кода, найденный в старых логах сервера.

— Посмотри сюда.

Артем взял листок. Его улыбка погасла. Он читал быстро, его брови сходились к переносице.

— Это ошибка в моей статье за прошлый год, — сказал он тихо. — Статистическая погрешность. Ты доказала, что моя модель не работает в долгосрочной перспективе.

— Именно. Теперь открывай внутреннюю дверь.

Артем молча вытащил мастер-ключ. Звякнул металл. Дверь распахнулась.

— У тебя пять минут, пока я не передумал и не стал свидетелем преступления, — бросил он, входя следом и запирая дверь изнутри.

Дверь за нами захлопнулась, отрезая свет коридора. Я перехватила ремень сумки, где лежал мой ноутбук, и шагнула вперёд. Пять минут. Ни секундой больше.