На том краю темноты

Я чувствовала его взгляд на своей макушке. Он не уходил. И это молчание было громче любого крика.

–Я …пойду…,– с трудом встав произнесла я,почти не слыша своего голоса.

Я рванула к выходу, но травмированное колено, затекшее от долгого сидения на полу, отозвалось резкой болью. Я пошатнулась, едва не задев плечом дверной косяк.

– Керри! Куда ты? – Джек, соскочив с рук брата, бросился за мной и вцепился в подол моей толстовки. – Мы же не доделали! Тут еще лапа осталась и… и ухо! Посмотри!

Он размахивал в воздухе деталью пазла, преграждая мне путь. Его маленькое личико было полно искреннего недоумения. В его мире всё было просто: если ты начал собирать картинку, ты обязан ее закончить. Он не понимал, что моя картинка рассыпалась на части давным-давно, и никакие кусочки картона не склеят её обратно.

– Джек, милый, мне… мне нужно идти. Потом обязательно доделаем, – я выдавила из себя подобие голоса, который больше походил на шелест сухих листьев.

Я не смела поднять глаз. Роуэн стоял всего в двух шагах – я видела его тяжелые ботинки и край джинсов. От него исходил жар, который, казалось, выжигал весь кислород в этом узком коридоре.

– Ну еще пять минуточек! – канючил Джек, дергая меня за одежду. – Ро, скажи ей! Пусть она останется!

– Джек, отпусти её, – голос Роуэна прозвучал низко и пугающе спокойно. В нем не было привычной злости, только странная, вибрирующая натянутость. – Я помогу тебе, – он прошел в комнату и сел перед пазлом.

Этот голос стал для меня финальным ударом. Пространство вокруг сузилось до размеров комнаты, а время просто перестало существовать. Я замерла, не в силах сделать даже вдох. Это был не тот голос из моих воспоминаний – звонкий, часто срывающийся на смех. За полтора года он изменился: стал глубже, обрел пугающую хрипотцу и ту ледяную тяжесть, от которой по коже пробежал мороз.

Звук прошил меня насквозь, коснувшись нервных окончаний, о существовании которых я и не подозревала. В голове вспыхнули сотни кадров: наши прогулки, его шепот на ухо,смех, шутки и те последние, злые слова перед исчезновением. Казалось, мой организм узнал его раньше, чем разум – внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, а крики Джека стали лишь далеким фоном.

Его тон – отстраненный, пропитанный скрытым ядом – обжег меня сильнее, чем если бы он закричал.

«Отпусти её…» Эти слова вонзились в спину осколками стекла. Он напомнил мне, что между нами не просто тишина, а выжженная земля. Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Каждое слово Роуэна ощущалось физически, словно он касался моей обнаженной кожи ледяными пальцами. Ноги стали ватными, и я испугалась, что если не сбегу сейчас, то упаду прямо к его ногам.

Этот голос был доказательством: призрак обрел плоть. Мой Роуэн – мой лучший друг и мой личный палач – действительно вернулся. И он всё еще умел причинять боль, даже не повышая голоса.

Холод его интонации ударил точнее пули. Я почувствовала, как пальцы Джека разжались, ощутив мое резкое напряжение.

– Прости, Джек, – прошептала я, не глядя ни на кого из них.

Я буквально выскочила в коридор, почти переходя на бег, несмотря на протестующий хруст в колене. Коридор казался бесконечным лабиринтом. За спиной было слышно,как Джек что-то разочарованно крикнул мне вслед, но я не обернулась. Мне нужно было скрыться. Спрятаться за любой закрытой дверью, где не будет этого пронзительного взгляда, видевшего меня насквозь – со всеми моими шрамами и страхами.

Я влетела в свою комнату и прижалась спиной к двери, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Полтора года тишины – и вот он здесь, в десяти метрах, дышит тем же воздухом.

Медленно разжав ладонь, я посмотрела на смятый кусочек пазла – тот самый «хвост». Я не смогла оставить его там. Не смогла оставить его Роуэну.

Когда первый шок начал отступать, на смену оцепенению пришла обжигающая ярость.

– Придурок, – прошипела я, сжимая кулаки до белизны в костяшках.

Дэниэл. Мой «заботливый» друг Дэниэл, который всё это время строил из себя мою главную опору. Он ведь знал. Он не мог не знать, что Роуэн вернулся. Они общались всё это время, пока я заново училась ходить и дышать.

Злость на Дэна была почти осязаемой. Он бросил меня под танк, даже не предупредив. Он знал, что появление Роуэна разрушит мой хрупкий мир, и всё равно решил устроить этот «сюрприз».

Дрожащими пальцами я выудила телефон из кармана и набрала номер Дэниэла. Гудки казались бесконечными, каждый из них бил по вискам, как молот. На пятый раз в трубке наконец щелкнуло.

– Что случилось?! – раздался его голос, в котором слышалось явное замешательство.

– Почему ты не сказал?! – прошипела я в трубку, инстинктивно вжимаясь в дверь и прислушиваясь к звукам в коридоре. Я до смерти боялась, что Роуэн может стоять за дверью и слышать каждое мое слово.

– О чем? Кер, я немного занят, давай попозже поговорим…

– Роуэн! – перебила я, задыхаясь от собственной ярости. – Почему ты не сказал, что он приехал?! Что он здесь, в этом чертовом доме?!Почему мне никто ничего не сказал!?

Дэниэл замолчал. Эта тяжелая, вязкая тишина в трубке была красноречивее любого признания. Он знал. Он прекрасно знал, как много сил я потратила, чтобы собрать себя по кускам после исчезновения Роуэна. Знал, как важна для меня была эта информация. И он просто позволил мне выставить себя дурой перед ним.

– Керри, слушай… давай потом, – его голос стал каким-то виноватым, но в то же время поспешным. – Я правда очень занят сейчас. Мы всё обсудим, обещаю.

– Я тебя прибью! – прорычала я, чувствуя, как слезы бессилия закипают в глазах. – Слышишь? Я с тобой не разговариваю! Год!

Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и со всей силы швырнула телефон в угол кровати. Тот мягко спружинил и затих.

– Предатель… – выдохнула я, закрывая лицо руками.

Всё это время я думала, что Дэни на моей стороне. А оказалось, что они по-прежнему играют в одной команде, где для меня места нет. Меня оставили за бортом, даже не посчитав нужным предупредить о надвигающемся шторме.

Глава 4

Ночной часовой

Снова шум дождя – монотонный, липкий, пробирающийся под кожу. Время – около часа ночи. Сон не идет, он застрял где-то в складках тяжелых штор. Я осторожно растерла ноющее колено, чувствуя под пальцами холодный металл фиксатора. Встав, я немного расходила ногу, пока тупая боль не сменилась привычным покалыванием, и остановилась у окна.

Мой дом напротив. Мрачный, одинокий, опустевший. В лунном свете, пробивающемся сквозь тучи, он казался скелетом чего-то, что когда-то было живым.

Два месяца я не была там. Пустота звала, как открытая рана.

Пальцы стиснули подоконник. После сегодняшнего появления Роуэна внутри осталось ощущение, будто меня выпотрошили.

Больше всего меня бесило даже не его возвращение, а то, как легко он сумел взломать мой хрупкий покой одним своим присутствием. Я обещала себе, что буду холодной. Что он увидит лишь равнодушную Керри, которой нет дела до его жизни и причин его исчезновения. Но цунами в моей груди, поднявшееся при виде его лица, говорило об обратном. Он оттолкнул меня когда-то, и я должна была оставить его там – в прошлом. Так почему сейчас всё в этом доме пропитано им? Его запахом, его тяжелыми шагами за стеной, самим фактом его существования .

Мне нужно было уйти из этого места, где Роуэн стал центром притяжения, вопреки моей воле. Там, в моем старом доме, была пустота, в которой нет его взгляда и моих предательских чувств.

Одевшись, я максимально тихо вышла. Ступени под моим весом предательски поскрипывали, заставляя замирать на каждом шагу. Каждый звук казался мне его голосом, окликающим меня из темноты. Больше всего я боялась, что он поймает меня на этом побеге и снова увидит, как сильно я на самом деле от него завишу.

Но настоящий страх ждал меня внизу.

Роуэн.

Он сидел на диване в гостиной, окутанный полумраком. Я замерла, боясь сделать даже вдох, ощущая, как сердце пустилось вскачь.

– Решила сбежать?

Он заговорил первым, едва повернув голову. Его голос, низкий и хриплый, разрезал тишину, как бритва. Я опешила. Это было так странно и пугающе – спустя столько времени снова стать для него видимой. Будто он наконец соизволил заметить мое существование.

Мои губы задрожали, я нервно сжала пальцы, пряча их в рукавах кофты.

– Дождь закончился, я хочу…

Мы впервые разговаривали после долгой, выжженной тишины полутора лет. И в этот момент мне казалось, что вся неловкость мира сосредоточилась в моих плечах, в то время как он выглядел монументально спокойным.

– Надолго? – холодно бросил он, когда я попыталась боком, почти не дыша, прокрасться мимо него к выходу.

Я потерялась. Его тон не предполагал сочувствия, в нем был только лед.Надолго ли я тут!? Естественно он не особо рад,что я занимаю его комнату.

Сглотнув, я почувствовала, как вязкий привкус страха ,будто осел в горле, мешая вдоху.

– Нет, я просто… – я замерла, глядя в его затылок. Слова застревали в горле, превращаясь в сухие обрвыки. – Я тут не надолго, – виновато выдохнула я, сама не понимая, за что извиняюсь. За свое присутствие в их доме? Или за то, что выжила?

Он молчал. Эта тишина была хуже его холода – она была абсолютно пустой, словно он вычеркнул меня из реальности сразу после того, как задал вопрос.

– Роуэн, я понимаю… – начала я оправдываться, сделав робкий шаг в его сторону.

Но он не стал слушать. Резко встав, Роуэн направился к лестнице. Он прошел мимо меня, обдав запахом холодного ветра и какой-то скрытой ярости, и начал подниматься наверх, даже не обернувшись на мой неоконченный шепот.

Я провожала его взглядом, пока звук его шагов не затих на втором этаже. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой, как свинец. Выдохнув, я поплелась к двери. Дом ждал меня, но путь к нему казался еще длиннее и более пустым, чем прежде.

Я проклинала себя ,за свою же трусость перед ним.

На улице было прохладно. Сырой воздух, пропитанный запахом прошедшего дождя, мгновенно отозвался колючими мурашками на моей коже. Перейдя через пустую, залитую лунным светом дорогу, я замерла напротив своей двери.

Рука по привычке протянулась к цветочному горшку – пальцы нащупали холодный металл ключа. Замок поддался с тихим, жалобным стоном. Руки чертовски дрожали – то ли от ночного холода, то ли от невыносимой боли, которая теперь всегда была со мной.

Я замерла у двери, прислонившись спиной к прохладному дереву. Тишина в доме была другой – она не была пустой, она была удушающе тяжелой, наполненной невидимыми частицами прошлого. Здесь до сих пор пахло маминым парфюмом – легкий цветочный шлейф, который время еще не успело стереть. Положив ключи на тумбочку, я неспешно, почти не дыша, пошла на кухню.

Я не была здесь с той самой секунды, как мы закрыли эту дверь два месяца назад. Лори забрала самое необходимое, но большая часть моих вещей осталась здесь, застыв в вечном «вчера».

На кухонном столе время остановилось в самом нелепом и жестоком месте. Недоеденный омлет, который папа приготовил в то утро, превратился в заветренный, серый комок на тарелке – памятник нашей спешке. Рядом стоял его стакан: на дне остался засохший рыжий ободок от апельсинового сока, сохранивший форму его последнего глотка.

Я протянула руку, но не решилась коснуться стекла. Оно казалось священным и одновременно ядовитым.

Мамина газета так и лежала на углу стола, сложенная на середине статьи о садоводстве. Страница чуть пожелтела от света, бившего из окна все эти два месяца. Казалось, стоит мне отвернуться, и я услышу шорох бумаги – мама вернется, чтобы дочитать про свои любимые гортензии. На столе в привычном беспорядке были разбросаны мои учебники; в одном из них всё еще торчал яркий стикер-закладка на параграфе, который мне казался тогда таким важным. Господи, какой глупостью теперь выглядела эта геометрия…

Этот дом был музеем одного обычного утра, которое стало последним. Каждая вещь здесь была заряжена жизнью, которой больше нет. Моя куртка, небрежно брошенная на спинку стула, всё еще хранила форму моих плеч.

Дом не просто молчал. Он требовал объяснений. Он спрашивал, где все те люди, которые должны были вернуться к ужину.

Вытерев соленые слезы, которые жгли щеки, я побрела вверх по лестнице в комнату родителей. Каждый скрип половицы под моими ногами звучал как стон – дом узнавал меня, но я уже не узнавала себя в этом застывшем во времени пространстве

Незаправленная кровать замерла в ожидании хозяев. В лунном свете, пробивающемся сквозь щели в жалюзи, она казалась единственным безопасным местом во вселенной.

Забравшись под одеяло, я сжалась в комок, пытаясь просто не развалиться на части. Душевная боль в этот момент стала почти физической – казалось, под кожу медленно вгоняют огромные раскаленные иглы.

– Мама… – простонала я в подушку, которая всё еще хранила едва уловимый запах дома.

В детстве я часто пробиралась к ним в комнату под утро и засыпала между ними, чувствуя себя абсолютно защищенной. Сейчас это одеяло было всем, что у меня осталось. Не помню, как провалилась в тяжелое забытье. Родной дом невозможно заменить – даже если он превратился в склеп, в нем всё равно было легче дышать, чем в чужом тепле.

Глава 5

Изнанка тишины.

Проснувшись, первым делом спешно взглянула на часы.Половина двенадцатого. Я задержалась тут слишком долго.

Солнце, ставшее предательски ярким, безжалостно освещало пыль в родительской спальне. Вскочив, я лихорадочно заправила кровать – словно заметая следы своего пребывания в склепе.

Вернувшись к себе ,я собрала немного вещей и сгребла учебники в рюкзак.

Проходя мимо ванной, взгляд зацепился за отражение в зеркале.Остановившись делаю шаг назад.

Это словно была не я.

Зайдя внутрь маленькой комнаты,я долго стояла перед зеркалом, вглядываясь в отражение, которое казалось мне чужим. Я ждала, что на меня посмотрит та Керри, чьи глаза искрились от глупых шуток Дэни, но из-за холодного стекла на меня глядело бледное привидение.

Горе не просто разбило мне сердце – оно переписало моё лицо.

Мои скулы, раньше мягкие и девичьи, теперь остро выпирали, обтянутые почти прозрачной кожей. Лицо осунулось, потеряв те краски, которые раньше казались естественными. Я выглядела так, будто из меня выкачали весь свет, оставив только серые тени под глазами – глубокие, синеватые провалы, которые не смог бы скрыть ни один сон в мире.

Я коснулась пальцами своей нижней губы. Она пересохла и потрескалась, потому что я разучилась улыбаться. Мои волосы, когда-то густые и живые, теперь безжизненными прядями обрамляли лицо, лишенные всякого блеска.

Но страшнее всего были глаза. В них больше не было того любопытства, с которым я смотрела на мир. Они стали похожи на два мёртвых озера, на дне которых осел тяжелый, непроглядный ил. Я смотрела в собственные зрачки и не видела в них жизни – только отражение пустой ванной комнаты и немой вопрос: «Кто ты теперь?»

Я выглядела на десять лет старше и одновременно – как потерявшийся ребенок, которого забыли забрать из торгового центра после закрытия. Горе лишило меня возраста. Оно сделало меня прозрачной.

Мне казалось, что если я сейчас надавлю на кожу чуть сильнее, она просто рассыплется пеплом под моими пальцами, обнажив пустоту, которая теперь была моим единственным содержанием.

Я резко включила кран. Ледяная вода с ревом ударила в раковину, разрывая стерильную тишину дома. Я зачерпнула её полными ладонями и с силой плеснула в лицо. Один раз. Второй. Третий. Холод обжег кожу, выбивая из легких застоявшийся воздух.Я терла лицо пока оно не покраснело.

Но отражение не менялось. Ледяная вода, капающая с подбородка, не смывала синеву под глазами. Острые скулы всё так же резали воздух. Я была похожа на сломанную фарфоровую куклу, которую кто-то небрежно бросил в пыль, а теперь пытается привести в порядок.

Я схватила щетку и начала яростно расчесывать спутанные волосы. Я дергала их, не жалея себя, до слез в глазах, наслаждаясь этой живой, острой болью. Она была реальной. Она была лучше, чем эта бесконечная вата в голове.

Я смотрела на свои покрасневшие щеки, на капли воды, стекающие по подбородку, и чувствовала, как в груди начинает закипать темное, горячее пламя.

Щетка вгрызалась в спутанные колтуны с глухим, сухим треском. С каждым рывком кожу головы обжигало, но я лишь сильнее сжимала челюсти. Внутри было тесно от этой тихой, густой ярости – она не требовала крика, она требовала разрушения.

Я хотела вычесать из этих волос запах больничных коридоров. Выдрать вместе с прядями липкий страх, который пропитал каждую чешуйку. Я дергала снова и снова, глядя, как на расческе остаются клочья – мои, живые, но теперь кажущиеся мертвой паклей.

В какой-то момент щетка намертво застряла в узле на затылке. Я потянула – рука задрожала от напряжения, кожа натянулась до предела, но узел не поддался. Он держал меня, как старый якорь.

Я замерла, тяжело и рвано дыша через нос. Гнев, минуту назад кипевший в жилах, вдруг осел, превратившись в тяжелый, холодный свинец.

Рука медленно опустилась к ящику. Пальцы нащупали тяжелый металл ножниц.

Я подняла их, чувствуя непривычный вес. В зеркале блеснуло холодное лезвие, перечеркнув мое лицо пополам. В горле стоял колючий ком,но глаза оставались сухими. Плакать было нечем – внутри выжженная пустыня.

Первый жест был резким. Холодная сталь сомкнулась на пряди.

Светлый локон скользнул по моей шее, щекоча кожу, и безжизненно упал в раковину, закручиваясь вокруг слива.

Я почувствовала, как вместе с ними осыпаются мои воспоминания.С каждой упавшей прядью.

Все радостные дни, шутки, смех. Тепло маминых рук, тонкий запах её миндального крема, сладкий шлейф парфюма…

Светлые локоны один за другим падали на холодный кафель, словно лишая меня связи с прошлым. С тем, чего я больше никогда не смогу коснуться.

Я двигалась методично, почти механически. Ножницы вгрызались в гущу волос, оставляя после себя рваные, неровные края. Я видела, как обнажается моя шея – тонкая, беззащитная, как у птицы.

Когда последний длинный локон коснулся кафеля, я разжала пальцы. Ножницы с глухим звоном ударились о дно раковины.

Я снова посмотрела в зеркало. Рваная, короткая стрижка сделала мое лицо еще более острым. Пряди торчали в разные стороны, лишенные всякого порядка, но теперь в отражении была правда. Я больше не пыталась казаться нормальной.

Я была изуродована внутри – и теперь была изуродована снаружи.

Секунды складывались в минуты, пока взгляд был прикован к результату этого безумия.Раковина была забита светлыми, безжизненными прядями. Они выглядели как нечто чужеродное.

Грудную клетку внезапно сдавило,от подступающих слез.

Ноги не выдержали, я обессиленно рухнула на пол. Пальцы коснулись разбросанных волос, и в этот момент вся накопленная за два месяца боль вырвалась наружу. Я рыдала так, как не рыдала даже на похоронах – до хрипа, до пустоты в легких.

В какой-то момент слезы перестали быть слезами – осталось только дерганое дыхание и тупая боль в горле. Тело все еще сотрясалось, но внутри уже было пусто, будто всё важное вытекло вместе с ними.

Когда все закончилось, осталась только сухая, звенящая тишина. Я поднялась, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. Лицо горело, глаза опухли, но внутри наконец-то стало тихо. Вата в голове исчезла, оставив после себя ледяную ясность.

Когда я возвращалась,у дома Нейтонов стояла патрульная машина, и её красно-синие огни, хоть и выключенные, заставили мое сердце пропустить удар.

– Боже, Керри! – Лори бросилась ко мне, едва я переступила порог. Она обняла меня так крепко, что я едва не задохнулась. – Ты в порядке?! Мы так испугались… тебя не было в комнате…

– Я ходила за книгами, – я приподняла рюкзак, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Керри! – Джек с разбега врезался в мои колени, едва не сбив с ног.

– Слава богу, ты жива! – голос Лори сорвался. Она осторожно, почти в ужасе, коснулась моих изуродованных волос. – Керри… милая… твои волосы?—я видела ее взгляд, она видела мои заплаканные глаза,и ей самой было больно.

– Решила сделать стрижку, – сухо ответила я, глядя в пол.

– Я же говорил, что не стоит паниковать раньше времени, – Фрэнк подошел и мягко положил руку на плечо жены, хотя его собственные глаза выдавали крайнее напряжение.

– Лори, прости меня. Я не подумала… – искренне прошептала я. В этот момент до меня впервые дошло, насколько глубоко эти люди впустили меня в свое сердце. Им было не всё равно.

–Что ты,все в порядке,—она снова обняла меня.

Коп, сидевший за столом, поднялся, поправляя ремень.

– Ну, раз пропажа нашлась, мне пора.

– Питер, прости, что зря выдернули, – Фрэнк виновато пожал ему руку.

– Да брось, – коп понимающе улыбнулся и хлопнул Фрэнка по плечу. – У меня самого есть дочь. Главное, что всё обошлось.

Пока Фрэнк провожал офицера, мой взгляд невольно метнулся к Роуэну. Тот сидел на диване, неподвижный, как изваяние. В каждой линии его фигуры читалась пугающая отстраненность – казалось, происходящее его совершенно не касается.

Этот парень знал, где я нахожусь, но предпочел промолчать. Пока родители метались в панике, Роуэн просто наблюдал, и сейчас, в эпицентре созданного им хаоса, в его молчании чудилось едва скрытое торжество. От его спокойствия меня начинало подташнивать.

Пока Фрэнк провожал офицера, мой взгляд зацепился за Роуэна. Он сидел на диване, неподвижный, как изваяние. Он выглядел отстраненным,будто ему и дела нет. Он знал, где я, и промолчал, наблюдая за паникой родителей, и теперь упивался этим хаосом.

Взгляд пришлось спешно отвести.Я не смотрела на Роуэна,не из гордости, а потому что у меня не было сил выносить его безразличие. Внутри было так пусто, что даже злость не могла там зацепиться. Если полтора года назад его слова о «собачонке» вызывали у меня желание спорить и доказывать свою значимость, то сейчас… сейчас мне было всё равно. Пусть считает меня кем угодно. Глупой, навязчивой, нелепой. У меня просто не осталось сил, чтобы бороться за его внимание

– Ты голодна? Пойдем, я накормлю тебя, – Лори потянула меня на кухню, стараясь переключить внимание.

– Больше так не делай! – строго заявил Джек, усаживаясь напротив меня за стол. – Ты обещала, что мы соберем пазл.

Лори слабо улыбнулась, наливая мне кофе.

– Обязательно соберем, – я протянула руку и взъерошила его волосы.

Он нахмурился, смешно раздув ноздри, готовый взорваться праведным детским гневом, но в следующую секунду его лицо озарилось широкой улыбкой.

– Вот и славно! – подытожил малыш.

Я невольно усмехнулась. Глядя на Джека, я подумала о том, насколько он на самом деле сильнее и взрослее меня. Он не боялся терять свои игрушки, не боялся требовать внимания. Он просто жил. А я всё еще стояла на пепелище, пытаясь отрезать себе путь назад.

В дверь постучали – мягко, едва слышно, но в этой тишине звук показался оглушительным. Лори вошла медленно, неся две кружки, от которых поднимался ароматный пар. Она не стала зажигать свет, оставив комнату в спасительном полумраке, и молча села на край кровати.

Какое-то время мы просто сидели в темноте. Я чувствовала её присутствие – спокойное, надежное, лишенное той удушающей жалости, от которой хотелось сбежать.

– Я знаю, что сейчас любые слова кажутся тебе колючими, – тихо начала она, глядя не на меня, а куда-то в пространство перед собой. – И я не буду говорить, что всё наладится. Иногда мир просто ломается, и мы стоим посреди обломков, не зная, как собрать их обратно.

Она протянула мне кружку. Тепло керамики обожгло мои ледяные ладони, и это было первое приятное ощущение за весь вечер.

– Знаешь,Керри… – Лори вздохнула, и в её голосе проскользнула едва заметная дрожь. – Когда я потеряла первого мужа, я неделю не могла смотреть в зеркало. Мне казалось, что если я увижу своё отражение, я окончательно пойму, что я жива, а его больше нет. И эта несправедливость душила меня. Я ненавидела каждую свою черту, каждое напоминание о том, кем я была рядом с ним.

Взгляд медленно скользнул к Лори. Эта правда никак не вязалась с её привычным образом: в моих глазах она всегда оставалась воплощением стабильности, непоколебимой скалой, о которую разбивались любые штормы. Оказывается, у этой идеальной брони тоже были трещины

Она осторожно коснулась моей руки.

Я напряглась, ожидая жалости, но Лори лишь едва заметно улыбнулась.

– Милая, – тихо произнесла она, – у тебя удивительно красивая линия шеи. И эти скулы… Раньше за каскадом волос этого не было видно. Тебе идет эта дерзость, Керри. В этом есть какая-то… настоящая сила.