Сигарета за сигаретой

И в этом – странное, извращённое, единственно доступное утешение. Потому что если ты способен так ярко, так остро, так материально переживать прошлое, значит, что-то ещё работает. Значит, нервные окончания, хоть и передающие сигналы боли, ещё не отмерли. Значит, аппарат восприятия, хоть и направленный в ад, ещё функционирует. Значит, ты ещё не полностью мёртв. В этой боли – доказательство жизни. В этом аду – отсрочка от полного небытия.

Или? Или это – последняя, самая коварная уловка умирающего разума? Фантомные боли ампутированной души? Сигналы, которые посылает уже разлагающаяся ткань сознания, имитируя жизнь, чтобы замаскировать свой собственный распад? Не тепло ли это последних угольков в пепелище, которое ты принимаешь за огонь? Не шепот ли это самого небытия, притворяющегося голосом твоей памяти, чтобы ты не испугался окончательной, абсолютной, безупречной тишины?

Глава 6. Музей разбитых зеркал

Воображаемый музей не просто растёт. Он метастазирует. Каждый прожитый, а вернее – пережитый день поставляет новый материал. Возводятся новые крылья, уводящие в подземные этажи. Появляются новые залы, тематические, курируемые строгим и безжалостным куратором – твоей же памятью.

Зал Первых Ошибок. Это светлое, почти уютное фойе музея. Паркет скрипит под ногами приглушённо, стены выкрашены в мягкие пастельные тона. Здесь хранятся неловкости, облечённые в форму артефактов. Вот – потрёпанные кеды, в которых ты бежал с поля первой драки, проигранной из-за внезапно охватившего тебя парализующего страха не боли, а унижения. Вот – пожелтевший листок с текстом выступления, на котором карандашом выведено дрожащее «я не могу». Вот – засушенный цветок, символ первой любви, такой же хрупкий и безжизненный сейчас; если прикоснуться, он рассыплется в прах. Всё это освещено тёплым, снисходительным, почти ностальгическим светом софитов. Здесь даже приятно находиться. Это как смотреть старый, наивный, глупый фильм про кого-то другого – неуклюжего мальчишку, – и чувствовать к нему не боль, а лёгкую, печальную нежность. Опасный зал. Он усыпляет бдительность, заставляя поверить, что все ошибки были милы и невинны.

Зал Предательств. Чтобы попасть сюда, нужно спуститься на этаж ниже. Дверь тяжёлая, обитая чёрным войлоком. Внутри – темно и холодно, как в склепе. Воздух неподвижен и отдаёт сыростью камня. Экспонаты здесь бестелесны. Это не предметы, а звуковые ловушки, вибрации, вмороженные в сам воздух. Подойди к этой нише – и услышишь едва различимый шёпот за спиной, обрывок своего же имени, перемолотый чужими губами в сплетню. В следующем углу – оглушительный, окончательный хлопок закрывающейся двери, который отсекает тебя от чьей-то жизни навсегда. Возле дальней стены – телефонная трубка, от которой исходит мерный, равнодушный гудок, звучащий поверх твоего потерянного «алло, это я». И тишина. Густая, тягучая, всепоглощающая тишина в ответ на вопрос, брошенный в пустоту: «Ты меня слышишь?» Этот зал посещаешь редко. Но каждый визит – это погружение в ледяную воду. Выйти оттуда быстро не получается. Холод проникает в кости и остаётся там надолго.

Зал Упущенных Возможностей. Самый масштабный. Архитектурно он невозможен – его границы теряются во тьме, создавая иллюзию бесконечности. Это не зал, это целое измерение. Стеллажи, полки, витрины уходят вперёд, вверх, вниз, растворяясь в тумане. И на каждой – не предмет, а призрак. Фантомальная материя альтернативных жизней. Вот – диплом престижного вуза, чья толстая бумага кажется тёплой на ощупь, но твои пальцы проходят сквозь него. Вот – размытая, солнечная фотография: ты, незнакомый, улыбающийся, обнимающий женщину и двух детей, чьих лиц ты не можешь разглядеть, но чьё присутствие ощущаешь физически – как тепло, как тяжесть на руках, как щемящую нежность. Вот – ключи от квартиры с видом на оживлённый город, они звенят в ладони призрака, но ты не можешь издать ни звука. Этот зал не причиняет острой боли. Здесь рождается другое чувство – тихое, всепоглощающее удивление. Удивление перед размахом несостоявшегося. Как если бы тебе показали калейдоскоп вселенной, где стёклышки судьбы сложились в миллионы ослепительных, сложных узоров, а твои глаза, по жестокой иронии, способны видеть лишь один – самый блёклый, монохромный, статичный.

Зал Тишины. Самый отдалённый и самый страшный. Он расположен в самом сердце музея, куда ведёт длинный, сужающийся коридор. Здесь нет экспонатов. Совсем. Ни витрин, ни табличек, ни света. Здесь есть только отсутствие. Активное, давящее, материальное. Ты ощущаешь кожей отсутствие звонков – не просто тишину, а пустоту, готовую разорваться от несостоявшегося вибрации. Ты слышишь отсутствие сообщений – тихий вой эфира, в котором ничто не передаётся. Ты чувствуешь отсутствие шагов за дверью – пространство за ней не просто пусто, оно мёртво. И самое главное – ты осознаёшь отсутствие своего имени в чужих разговорах. Ты стёрт из нарративов других жизней. Эта тишина – не пауза между звуками. Это и есть главный звук. Низкочастотный, непрерывный гул пустоты, который наполняет черепную коробку, вытесняя оттуда не только мысли, но и саму возможность думать. Он заглушает всё. Он и есть конечный экспонат.

Музей никогда не закрывается. В нём нет расписания, нет выходных, нет смотрителей, кроме тебя. Ты – единственный и вечный посетитель, обречённый бродить по залам. Ты – смотритель, обязанность которого – поддерживать в них порядок, смахивать пыль с фантомов, подклеивать ярлыки. И, в самом страшном смысле, ты – главный экспонат. Живой, дышащий, страдающий экземпляр, помещённый под стекло собственного восприятия, с табличкой, на которой могло бы быть написано: «Человек. Вид: разумный. Состояние: созерцание собственного распада. Происхождение: цепь неверных выборов. Особые приметы: несёт в себе весь свой музей». И дверь наружу заперта изнутри. Ключ потерян в одном из залов. Возможно, в Зале Упущенных Возможностей.

Глава 7. Наушники

Когда дым и воспоминания уже не спасают, на помощь приходят наушники.

Это не просто устройство для прослушивания музыки. Это последняя линия обороны. Кокон, в который можно спрятаться от мира.

Ты вставляешь их в уши, и внешний звук обрывается. Резко, как будто кто-то вырвал шнур из розетки. Остаётся только тишина, которую ты сам наполняешь. Или пытаешься наполнить.

Музыка подбирается тщательно. Ничего бодрого, ничего жизнеутверждающего. Только то, что резонирует с внутренним состоянием. Медленные, меланхоличные мелодии. Тексты о потерях, о разбитых сердцах, о тупиках. Голоса певцов, звучащие так, будто они поют из-под земли.

Ты лежишь и слушаешь. И музыка делает странную вещь: она не заглушает внутренний диалог. Она его озвучивает. Она находит слова для тех чувств, которые ты не можешь выразить. Она говорит: «Да, я знаю. Я понимаю. Ты не один в этом».

И это – ложь. Красивая, сладкая ложь. Ты один. И певец в наушниках не знает о твоём существовании. Он поёт для тысяч таких же, как ты, и для каждого из них его слова кажутся личным откровением.

Но в этот момент ложь не важна. Важно ощущение. Ощущение того, что кто-то – даже воображаемый, даже далёкий – понимает ту боль, которая сидит у тебя в груди холодным, тяжёлым камнем.

Иногда, под особенно подходящую песню, слёзы приходят сами. Без истерики, без рыданий. Они просто текут по щекам – тихие, солёные, бесполезные. Ты не вытираешь их. Ты позволяешь им течь. Потому что это единственная форма катарсиса, которая тебе ещё доступна.

А потом песня заканчивается. Наступает тишина. И ты снова здесь. В коконе, который защищает только от звуков, но не от мыслей.

Глава 8. Дымовая завеса

Люди иногда звонят, пишут. Спрашивают: «Как дела?»

Ты отвечаешь: «Нормально». Это магическое слово, которое означает всё что угодно, кроме нормальности. Оно – дымовая завеса. Она скрывает истинное положение дел: что дела отвратительно, что ты не выходил из дома три дня, что разговаривал только с кошкой (да и то молча), что единственное, что ты сделал за это время – это сменил пепельницу.

«Давай встретимся?» – предлагают они.

«Занят», – говоришь ты. И это правда. Ты занят. Ты занят тем, что лежишь и смотришь в потолок. Ты занят тем, что пережёвываешь одни и те же мысли, как жвачку, которая давно потеряла вкус. Ты занят поддержанием в себе этого состояния – не живого и не мёртвого, а где-то посередине, в подвешенном состоянии, как та капля, которая вот-вот упадёт, но всё никак не может оторваться от крана.

Они отстают. Через какое-то время. Сначала звонки учащаются – они беспокоятся. Потом становятся реже – они устают. Потом прекращаются вовсе – они смиряются. И ты остаёшься один. Как и хотел. Как и боялся.

И вот тогда начинается самое интересное. Когда внешний мир окончательно отступает, внутренний разворачивается во всей своей ужасающей полноте. Ты остаёшься наедине со всеми своими демонами, призраками, сожалениями. И понимаешь, что они – не враги. Они – часть тебя. Самая честная, самая неприукрашенная.

Ты с ними разговариваешь. Спрашиваешь: «За что?» Они молчат. Они просто есть. Как погода. Как время года. Как этот вечный дождь за окном, который то начинается, то прекращается, но влага в воздухе остаётся всегда.

И ты привыкаешь. К одиночеству. К тишине. К собственному обществу. Оно не становится приятным. Оно просто становится единственно возможным.

Глава 9. Дно как понятие относительное

Люди говорят: «Нужно достичь дна, чтобы оттолкнуться».

Но что такое дно?

Первое время ты думаешь, что дно – это когда кончаются деньги. Ты сидишь на полу в пустой квартире, считаешь мелочь в кармане и понимаешь, что до зарплаты ещё неделя, а есть нечего. Это неприятно. Унизительно. Но это не дно. Потому что можно занять. Можно попросить. Можно, в конце концов, поголодать. Это решаемо.

Потом ты думаешь, что дно – это когда уходят близкие. Когда телефон молчит неделями. Когда в социальных сетях ты видишь фотографии друзей, которые собираются вместе, и тебя среди них нет. Это больно. Это ранит. Но и это не дно. Потому что боль притупляется. Одиночество становится привычкой. Ты учишься жить с дырой в груди, как живут с хронической болезнью.

Потом наступает момент, когда ты понимаешь: дна нет.

Это свободное падение. Бесконечное. Ты всё время думаешь: «Вот оно, сейчас будет больно». Но удара не происходит. Ты просто продолжаешь падать. В темноту. В тишину. В себя.

И в этом падении есть что-то гипнотическое. Страх сменяется апатией. А апатия – любопытством. А что, если так и будет всегда? А что, если это и есть настоящая жизнь – не взлёты и падения, а вот это ровное, беспросветное скольжение вниз?

Ты начинаешь замечать странные вещи. Например, как красиво играет свет от уличного фонаря на потолке, когда за окном идёт дождь. Как тикают часы в полной тишине, и этот звук становится музыкой. Как пепел от сигареты падает на одеяло медленно, почти невесомо, и ты следишь за каждой частичкой, как за снежинкой.

Это не счастье и не просветление. Это – принятие. Принятие падения как единственно возможного состояния.

И вот тогда, в самый неожиданный момент, происходит странное. Ты не отталкиваешься ото дна, потому что его нет. Ты просто устаёшь падать. Не физически. Ментально. Тебе надоедает этот театр. Надоедает быть и актёром, и зрителем в одной и той же бесконечно повторяющейся пьесе.

И ты делаешь что-то простое. Например, встаёшь с кровати. Не потому что надо. А потому что надоело лежать. Идёшь на кухню. Не потому что голоден. А потому что надоело смотреть в потолок. Открываешь холодильник. Видишь ту же банку с огурцами. И вдруг решаешь её выбросить.

Просто взять и выбросить. За ненадобностью.

Это маленькое, ничтожное действие. Но в нём – первый проблеск воли. Первый, едва заметный акт неповиновения собственной апатии.

Ты не вылечиваешься в этот момент. Ты не становишься другим человеком. Ты просто выбрасываешь банку с огурцами. И это уже что-то.

Глава 10. Анатомия дня

Давай зафиксируем. Один день из бесконечной вереницы. Не вчера. Не завтра. Просто день.

6:47. Проснулся до будильника. Секундная надежда, что сегодня будет по-другому. Она рассеялась, как только открыл глаза и увидел ту же трещину на потолке.

7:30. Встал. Не потому что хотел. Потому что мочевой пузырь настоял. В зеркале – знакомое лицо. Постаревшее на пять лет за ночь. Почистил зубы. Вкус мяты неестественно ярок на фоне общего привкуса тоски.

8:15. Заварил кофе. Стоял у окна, смотрел, как во дворе женщина выгуливает собаку. Собака радостно бегала, тыкалась носом в землю. Хозяйка смотрела в телефон. Все заняты своими делами. У всех есть свой ритм. Твой ритм – это ожидание. Но чего?

10:00. Сел за компьютер. Открыл рабочий чат. Сообщения коллег мелькали, как кадры чужого кино. Кто-то обсуждает проект. Кто-то шутит. Кто-то жалуется на начальство. Ты написал: «Всем доброе утро». Это был твой вклад. Твой знак того, что ты ещё здесь. Тебе никто не ответил. Не потому что игнорируют. Просто твоё сообщение потерялось в потоке.

13:20. Обед. Гречка с маслом. Ел, не замечая вкуса. Смотрел в экран ноутбука, но не видел, что там. Мысли где-то далеко. Вспомнил, как в детстве мама добавляла в гречку жареный лук. Запах стоял на всю квартиру. Попытался вызвать этот запах в памяти. Не получилось. Осталась только гречка. Пресная.

16:00. Приступ тревоги. Ни с чего. Сердце забилось чаще. Ладони вспотели. Встал, походил по комнате. Подошёл к окну. На улице шёл дождь. Люди бежали, прячась под зонтами. У всех есть куда бежать. У тебя – только комната. Комната и дождь за окном.

18:30. Стемнело. Включил лампу. Жёлтый свет создал иллюзию уюта. Сегодня пятница. Где-то люди встречаются, смеются, строят планы на выходные. Ты строил планы на вечер: досмотреть сериал, который не интересен. Лечь спать пораньше. Проснуться завтра и начать всё сначала.

21:00. Душ. Горячая вода. Пар запотевает зеркало. Ты стираешь ладонью пятно, чтобы увидеть своё лицо. Оно расплывчатое, неясное. Как будто и не твоё вовсе. Как будто ты смотришь на незнакомца, который поселился в твоей коже.

23:15. Лежишь в кровати. Сигарета догорает в пепельнице. Дым стелется к потолку ленивыми кольцами. В голове – привычный калейдоскоп образов. Сегодняшний день уже присоединился к коллекции. Завтра будет таким же. И послезавтра. И через год.

Ты закрываешь глаза. Не чтобы уснуть. Чтобы ненадолго исчезнуть. Исчезнуть из этого дня, из этой комнаты, из этой жизни.

Завтра всё повторится. Но сегодня – сегодня почти закончилось. И в этом есть маленькая победа. Ты пережил ещё один день, несмотря ни на что.

Глава 11. Грудные призраки

Они приходят ночью. Когда город затихает, и единственный звук – это гул холодильника в соседней комнате.

Это не воспоминания в чистом виде. Это – их суть. Их эмоциональный отпечаток.

Вот призрак Вины. Он садится на край кровати. Не говорит ничего. Просто смотрит. Его взгляд тяжёлый, как свинец. Он напоминает о всех обидах, которые ты причинил. О всех обещаниях, которые не сдержал. О всех людях, которых подвёл. Ты пытаешься ему сказать: «Я не хотел. Я не знал. Я был другим». Он молча качает головой. Он знает правду. Правду о том, что ты мог бы стараться больше. Мог бы быть лучше. Но не стал.

Вот призрак Страха. Он меньше. Юркий. Он шепчет на ухо: «А что, если завтра будет хуже? А что, если ты никогда не выберешься? А что, если это навсегда?» Его шепот проникает прямо в мозг, отзываясь эхом в тишине. Ты пытаешься его не слушать. Включаешь музыку. Но он находит лазейку. Пробирается между нотами. И продолжает своё: «А что, если…»

Вот призрак Тоски. Самый тихий. Он не шепчет. Он просто есть. Как холод в комнате, когда отключают отопление. Он разливается по телу, сковывает мышцы, замедляет дыхание. Под его влиянием мир теряет краски. Всё становится серым, плоским, безжизненным. Еда не имеет вкуса. Музыка – мелодии. Свет – яркости. Всё существует, но как бы за толстым слоем стекла.

Ты кормишь этих призраков. Своими мыслями. Своими сожалениями. Своим бездействием. Они растут, крепнут, становятся реальнее, чем ты сам.

Иногда ты пытаешься с ними бороться. Встаёшь, включаешь свет, говоришь вслух: «Уходите». Они отступают. Но не уходят. Они ждут в тени. Ждут, когда ты снова ослабеешь. Ждут, когда ты снова ляжешь в кровать и закуришь. И тогда они возвращаются. Сильнее, чем прежде.

И ты понимаешь: они не враги. Они – часть ландшафта. Как эта комната. Как этот город. Как ты сам. С ними нужно научиться сосуществовать. Найти modus vivendi. Договориться о границах.