Суперворовки

Я смотрела, как в её руках покачивается копия, и ждала, что она скажет: «Очень интересно, а когда наша ваза похудела?»

Но Беатрис просто вернула её на место.

— Остальное закончите и можете идти. Стекло уже хорошо, — добавила она, оглядев двери.

Моя первая похвала за честный труд за последние несколько лет.

И я умудрилась получить её в день, когда всё испортила.

Управляющая вышла. Я убрала следы у плинтуса, протёрла каминную полку и вернула средства туда, откуда брала. На этот раз очень внимательно. Странно, но уборка немного успокаивала. У неё хотя бы были понятные правила: грязь есть — убери. С остальной жизнью так не работало.

Когда я вынесла тележку в коридор, в холле стоял Джошуа. Беатрис разговаривала с ним, держа в руке два конверта.

— Основное исправили, — говорил он. — Но соединение старое. Я написал, что нужно заменить, и оставил фотографию. Пока не включайте этот участок.

— Передам Виктору.

Она протянула ему конверт, потом мне.

— За сегодняшний выход. Здесь сумма, которую согласовали с агентством. Распишитесь, пожалуйста.

— Мне тоже? — вырвалось у меня.

Беатрис замерла.

— Разумеется. Вы работали.

Я взяла конверт. Пятьдесят долларов.

Настоящие. За стекло и плинтус. Без беременности, без жалости, без придуманных историй. Хотя нет, беременность была. И история про агентство тоже. Но стекло я всё-таки вымыла сама.

Удивительно, как легко человек способен найти себе заслугу прямо посреди собственного свинства.

Я расписалась в ведомости и впервые за вечер заметила маленькую деталь: рядом с моим именем не было фамилии. Просто «Памела, вечерняя замена».

Для Беатрис я оказалась временной уборщицей. Для Джошуа — девушкой, которая пытается наладить жизнь. Для неизвестного — человеком, у которого не хватает ума отказаться от денег.

Как хорошо, что никто не предложил представить себя самой.

Я сняла тапочки и вернула их в шкаф. Кроссовки показались неожиданно удобными, почти родными. Хоть кто-то в этом доме был готов забрать меня целиком и без проверки.

— У вас внизу весь подвал новый? — спросила я у Беатрис, пока Джошуа закрывал ящик.

Вопрос выскочил сам. Мне следовало думать о выходе. Но всё время с тех пор, как я увидела клумбу под окном, в голове оставалась старая наружная лестница.

— Почти, — ответила женщина. — Сохранили часть технических помещений от прежнего здания. Почему вы спрашиваете?

— Я раньше жила рядом. Помню этот участок.

Это было достаточно близко к правде, чтобы не подавиться ею.

— Да, здесь многое изменилось, — сказала Беатрис. — Спокойного вечера.

Она открыла дверь.

И всё.

Никаких полицейских. Никакой проверки сумки. Никакого Виктора, который внезапно возвращается, чтобы поцеловать вазу.

Я вышла на дорожку и почти не чувствовала ног.

Джошуа шагал рядом. У ворот он обернулся к дому и сказал:

— Приятные люди. Хорошо, когда заказчики не стоят над душой.

— Да.

— Тебя не замучили?

— Я справилась.

Мы вышли на улицу. Ворота закрылись, и только тогда я поняла, что до сих пор держу сумку обеими руками.

— Правда, тяжёлая? — спросил Джошуа.

— Немного.

— Давай донесу.

— Не надо.

Я сказала это мягче, чем у башни, и он больше не предложил.

Мы прошли несколько шагов. За забором соседнего дома включился свет. Дом Мэгги. Где-то там сейчас старушка жила своей нормальной жизнью, ещё не зная, что я снова рядом и прекрасно справляюсь с разрушением чужих вещей даже без непосредственного участия.

— Мэгги рассказывала что-нибудь о моих родителях? — спросила я.

— Нет. Хочешь, спрошу?

Мне захотелось кивнуть. Очень захотелось. Но я только что использовала его как прикрытие для кражи и теперь собиралась попросить ещё услугу.

— Не сегодня, — сказала я. — Потом.

— Хорошо.

У перекрёстка Джошуа остановился.

— Мне в другую сторону. Мэгги просила зайти в магазин.

— Тогда пока.

— Напиши, как дойдёшь.

Я усмехнулась.

— У вас с Дженни общий чат по контролю моего выживания?

— Просто поздно.

Он достал телефон.

— У меня ведь нет твоего номера.

Я продиктовала. Спокойно, без трясущихся коленей. Наконец произошло то, о чём я мечтала вчера. И я даже не могла как следует обрадоваться.

В списке контактов появился Джошуа Смит.

Без сердечек. Без «будущий муж». Просто имя и фамилия. Почему-то сейчас мне казалось, что ставить там сердечко было бы ещё одной ложью.

Он помахал мне и пошёл к магазину.

Я подождала, пока он свернёт за угол, потом достала телефон.

Я: Всё. Я вышла.

Скрытый номер: С вазой?

Я: Да.

Скрытый номер: Завтра утром её заберут. Держи её завёрнутой и ничего не фотографируй.

Я: Вы могли подставить рабочего. Больше он со мной не идёт.

Ответ пришёл через несколько секунд.

Скрытый номер: Ты выбираешь слишком много условий для первого дня.

Я долго смотрела на эту строчку.

Первого дня.

Словно у нас уже был график. Словно я согласилась не на одну вазу, а на то, что теперь кто-то будет решать, где мне находиться по вечерам.

Я: Мы договаривались на одно дело.

Скрытый номер: Завтра обсудим.

И сразу — уведомление от банка.

Ещё тысяча долларов.

Раньше я бы улыбнулась. Сейчас подумала, что человек только что положил ещё один кирпич на крышку коробки, в которой меня запирают.

Я дошла до дома Дженни почти бегом. Написала Джошуа, что вернулась, хотя до двери оставалось несколько шагов. Получила в ответ короткое «Отдыхай».

Вот бы.

На кухне горел свет. Дженни сидела за столом с ноутбуком и тарелкой остывших макарон. Она подняла голову, когда я появилась в дверях.

— Жива?

— В основном.

— Как работа?

Я поставила сумку на пол.

— Мне заплатили пятьдесят долларов.

Это прозвучало неожиданно жалко. Будто я предъявляла ей справку: внутри меня пока ещё сохранился крошечный кусок нормального человека.

Дженни улыбнулась.

— Для первого вечера неплохо. Голодная?

Я покачала головой.

Она перестала улыбаться.

Да. Когда Пэм Честерфилд не хочет есть, пора проверять, не дышит ли она только по привычке.

— Что случилось?

Я сняла фартук. Сложила его. Потом развернула, потому что не смогла сложить ровно.

— Всё сложно.

— Тебя обидели?

Вот от этого вопроса мне стало совсем плохо.

Дженни подумала о самом простом: я попробовала честно поработать, и кто-то обошёлся со мной грубо. Она не представила ни сумку, ни копию, ни человека, который сейчас писал мне, словно я принадлежала ему.

— Нет.

— Тогда садись.

Я села на край стула. Подруга закрыла ноутбук.

Это было хуже любых её подозрительных взглядов. Она решила слушать.

Телефон завибрировал в кармане фартука, лежавшего у меня на коленях.

Я машинально достала его.

Скрытый номер: Ты ведь спросила про старый подвал.

Я уставилась на экран.

Воздуха на кухне вдруг стало меньше.

Откуда он знал?

Беатрис рассказала? Джошуа? Кто-то слушал? Или мой вопрос был настолько очевиден, что его просто угадали?

Следом появилось второе сообщение.

Скрытый номер: Там ещё осталось кое-что от твоей семьи. Не торопись отказываться от следующего дела.

Я перечитала.

Дженни наклонилась ко мне.

— Пэм?

Я подняла на неё глаза.

Очень хотелось сказать, что ничего страшного. Устала. Порвала платье. Собака решила украсть мой живот. Рассказать смешное, чтобы она рассмеялась и больше не спрашивала.

Вместо этого я опустила руку в сумку.

Достала завёрнутую в полотенце вазу.

Поставила её на стол между нами.

Дженни смотрела молча. Я развернула край ткани, и из него показалось тёмное горлышко с двумя полосками.

Подруга не потянулась к вазе. Даже не спросила, сколько она стоит.

— Это из того дома? — произнесла она.

Я кивнула.

Лицо Дженни медленно изменилось. Так же, как утром, когда она увидела меня в примерочной. Только на этот раз без капли любопытства.

— Ты украла её?

Можно было соврать ещё раз. Сказать, что мне подарили. Разрешили забрать. Выбросили, а я подобрала. Господи, с такой богатой карьерой у меня должно было быть хотя бы одно убедительное объяснение.

Но передо мной сидела подруга, которая утром перевязала мне руку, вечером застегнула воротник и положила на стол два сэндвича.

— Да, — сказала я.

Дженни убрала свою тарелку подальше от вазы.

Этот маленький жест почему-то оказался страшнее, чем если бы она начала кричать.

Я сидела и смотрела на место, где только что лежала еда.

Телефон снова завибрировал.

Но я впервые за весь вечер не стала смотреть, чего от меня хотят.

Глава девятая

Если когда-нибудь вам придётся признаться лучшей подруге в преступлении, не делайте этого на кухне. Там слишком много предметов, которыми можно выразить своё отношение к поступку. Особенно если подруга любит готовить и все её ножи хорошие.

Дженни смотрела на вазу.

Я — на Дженни.

Человек с ложкой, нарисованный на глиняном боку, смотрел куда-то вдаль. Самый мудрый из нас троих: не вмешивается, не даёт советов, занят своим.

— Объясни, — сказала подруга.

— Как получилось или зачем?

Она подняла глаза.

— Начни с той части, где ты решила принести украденную вещь в мой дом.

Всё. Первое попадание. И даже без ножа.

Я подтянула полотенце к горлышку, словно могла прикрыть им весь разговор.

— Я не собиралась тебя в это втягивать.

— Ты уже втянула. Она стоит на моём столе.

— Я понимаю.

— Нет, Пэм. По-моему, ты всё время говоришь это чуть раньше, чем действительно понимаешь.

Я посмотрела на собственные руки. На пальце осталась полоска от ремня сумки. От неё хотелось избавиться, и я начала тереть её ногтем.

— Мне написали. Предложили деньги, прислали копию. Нужно было подменить.

Дженни села ровнее.

— Кто?

— Не знаю.

Она моргнула.

Обычно люди моргают, потому что им нужно увлажнить глаза. Дженни сейчас явно пыталась перезагрузить всё лицо.

— То есть незнакомый человек предложил тебе украсть вещь, а ты согласилась?

— Он уже перевёл деньги.

— И поэтому согласилась?

— Не только.

Это «не только» прозвучало очень слабо. У меня было несколько оправданий, но все они ещё днём проиграли бы нормальному человеку, а сейчас даже я не хотела их защищать.

— Покажи телефон.

Подруга протянула руку. Совсем как перед моим уходом. Кольцо замкнулось. У судьбы, как выяснилось, очень небольшой запас сцен, зато она любит повторять их с увеличением позора.

Я отдала телефон.

Он успел погаснуть. Дженни вернула его, чтобы я разблокировала, и вдруг этот простой жест стал невыносимым. Она не знала мой пароль. Мы когда-то знали друг о друге всё, даже цвет трусов перед школьной поездкой. А теперь ей приходилось ждать, пока я разрешу посмотреть, как обманывала её весь день.

Я открыла переписку.

Дженни читала молча. Потом пролистала вверх, к первому сообщению.

— Две тысячи? — спросила она.

— Сначала.

— Сначала?

Я кивнула на последнюю банковскую строчку.

— Ещё тысячу после.

Она положила телефон рядом с вазой, но ладонь не убрала.

— Три тысячи за два часа?

— Я тоже удивилась.

— А насторожилась?

— Постоянно. Очень утомительный вечер.

Дженни посмотрела на меня так, что я сразу пожалела о последней фразе.

Не каждый момент в жизни требует шутки. Мне бы записать это где-нибудь, где я часто смотрю. Например, на внутренней стороне век.

— Извини, — сказала я. — Дурацкое время для дурацких слов.

— Это не время дурацкое. Это ты украла вещь у людей, у которых была в гостях как работница.

— Я знаю.

— И форму я тебе помогла поправить. Чтобы тебе не было стыдно на твоей первой нормальной работе.

Я сжала пальцы.

Вот почему с чужими людьми проще. Они могут поймать тебя за руку. Подруга может вспомнить, как сама эту руку перевязала.

Дженни снова взяла телефон.

— «Не обсуждай мою задачу». «Не твоя забота». «Ты выбираешь слишком много условий». Пэм, этот человек тебе ничего не объяснил. Даже откуда он знает твой банковский счёт.

— Да.

— И знаешь, что ещё мне интересно? Вот это.

Она повернула экран.

«Я давно следил за твоей сферой деятельности».

Я почувствовала, как к глазам приливает горячее. Прекрасно. Слёзы, если вы планировали появиться, выбрали самый мерзкий момент. Сейчас это будет выглядеть, будто я пытаюсь получить скидку на последствия.

— Что за сфера деятельности? — спросила Дженни.

Я ничего не ответила.

Она посмотрела на накладной живот, всё ещё прижатый платьем.

— Ты в казино не выигрывала.

Не вопрос.

— Иногда.

— Пэм.

— Очень редко.

Дженни отодвинула стул. Он скрипнул, и я вздрогнула, как будто она действительно взялась за нож.

Она подошла к раковине, открыла кран и несколько секунд просто смотрела, как течёт вода. Потом выключила.

Я ждала.

Это оказалось труднее, чем если бы она кричала. С криком можно спорить, закрывать уши, тоже кричать. С человеком, который тихо пытается не разнести собственную кухню, не сделаешь ничего.

— Давай без «иногда», — сказала она, повернувшись. — Я уже устала угадывать, какая часть твоих историй настоящая.

— Я обманывала мужчин. Они жалели меня. Давали деньги. Иногда я брала то, что не давали.

Дженни не пошевелилась.

Я смотрела в край стола и продолжала, пока могла говорить.

— Могла сказать, что отец ребёнка пропал. Что нужны деньги. Всё такое. В казино подменяла фишки. Не всегда удачно. В последний раз чуть не попалась.

— Поэтому ты приехала?

— Да.

— А родители?

— Я правда не знала, что они уехали. Правда подошла к дому и увидела вместо него особняк. Правда полезла в Тома. Правда была рада тебя увидеть.

Я перечисляла эти «правда», как оставшиеся продукты в пустом холодильнике. Одно яйцо. Половинка сыра. Настоящее чувство к подруге, которое я немедленно испортила.

Дженни медленно подошла к столу.

— А история, что тебе некуда было идти?

— Настоящая.

— И что ты не хотела отдавать ребёнка в приют?

Я подняла голову.

Она смотрела прямо на меня.

Я пыталась вспомнить, что именно сказала вчера в домике. Все мои слова вдруг представились тяжёлыми предметами, которые я раскидала по чужому дому. И теперь Дженни по очереди поднимала их и показывала мне.

— Это я придумала, — сказала я.

Она кивнула. Очень коротко.

— Чтобы я пригласила тебя жить у меня.

— Да.

Дженни отвернулась.

Мне уже хотелось забрать обратно хотя бы последнюю правду. Сказать, что не всё было так. Что я думала не только о доме, что действительно соскучилась, что боялась потерять её снова. Всё это тоже было правдой. Но, по-моему, сейчас правда стоила гораздо дешевле, чем утром.

— Знаешь, что хуже всего? — спросила она. — Ты могла просто сказать, что тебе негде жить.

— Знаю.

— Я бы всё равно пригласила тебя. Без ребёнка. Без приюта. Без этой отвратительной истории.

Она указала на мой живот.

Мне захотелось немедленно его снять.

Я даже взялась за край платья, но поняла, что начала раздеваться на кухне во время серьёзного разговора. У меня всё время какие-то дополнительные номера между основными преступлениями.

— Пожалуйста, убери это, — сказала Дженни.

Она не повысила голос.

Я встала и пошла в прихожую, где было темнее. Там стянула ремень, просунула накладку под открытый боковой шов и достала её наружу.

Моё тело наконец стало моим. Только радости от этого не прибавилось.

На спинке стула возле двери висела толстовка. Я накинула её на себя, чтобы скрыть расстёгнутое платье, а живот положила на скамью.

В прихожей он выглядел жалко. Просто кусок материала с ремнями. За сутки он успел получить больше доверия, чем я за пять лет отсутствия.

Когда я вернулась, Дженни аккуратно сложила полотенце вокруг вазы. Не подняла её, только прикрыла.

— Не трогай бирку, — сказала она.

— Я и не собиралась.

— И не мой. Ничего с ней не делай.

Я села.

— Ты вызовешь полицию?

Дженни посмотрела на меня. На этот раз в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Я не знаю, Пэм.

Честный ответ. Без угрозы и без обещания спасти меня. Оказалось, он страшнее обоих.

— Мне нужно понять, что происходит, — продолжила она. — А для этого ты должна перестать выдавать информацию по одной чайной ложке.

— Спрашивай.

— Кто был с тобой?

Я замерла.

Вот тут мне очень захотелось снова соврать.

Называй любого. Напарник по имени Билл. Человек в маске. Лысый ремонтник, который всё время смотрел в стену. Не трогай Джошуа. Пусть хотя бы это останется за пределами кухни.

— Рабочий, — сказала я.

Дженни опустила глаза на экран.

— Я вижу. Какой рабочий?

Я перестала дёргать рукав толстовки.

— Джошуа.

Подруга вскинула голову.

— Что?

— Он не знал. Ему тоже сделали заказ. На протечку. Он не знал ни про вазу, ни про деньги.

— Ты была с ним там и не сказала?

— Я поняла только у башни, что он и есть второй человек. А потом…

— Потом решила, что удобно?

Я покачала головой.

— Нет.

— Но всё равно пошла с ним.

— Да.

Дженни закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на потолок.

Где-то там, видимо, находилась инструкция, как вести себя, если твоя лучшая подруга возвращается домой и оказывается целым уголовным отделом.

— Он думает, что ты беременна, — произнесла она.

— Да.

— Он сегодня чинил у меня трубу. Успокаивал тебя, когда ты поранилась. Пошёл с тобой на работу. А ты…

— Я понимаю, — начала я и остановилась.

Потому что в этот момент поняла, как ей уже надоело это слышать.

Дженни села напротив. Двигалась она теперь очень осторожно. Словно если отпустит себя хотя бы чуть-чуть, всё вокруг начнёт ломаться.

— Завтра он должен узнать про живот.

— Не завтра.

— Пэм.

— Я скажу. Просто дай мне сначала разобраться с вазой.

— Ты опять просишь, чтобы тебе разрешили продолжить врать.

Я прижала ладони к коленям.

Можно ли действительно так быстро превратиться из девушки, которой страшно, в человека, рядом с которым страшно другим? Оказывается, да. Секунда, всего один вопрос — и готово.

— Если он спросит меня, я не стану подтверждать твою беременность, — сказала Дженни. — И больше не буду её изображать ни перед кем. Понимаешь?

— Понимаю.

— Я не обещаю хранить твою тайну бесконечно. Я просто не буду звонить ему ночью ради разговора, который должна провести ты.

Я кивнула.

Для меня это было почти милосердие. Только я не могла сказать спасибо, потому что звучало бы ужасно.

Телефон снова завибрировал.

Дженни посмотрела на него, потом на меня.

— Читай.

Новое сообщение оказалось коротким.

Скрытый номер: В девять утра. Передашь пакет у двери. Никаких новых людей.

Я повела глазами к подруге.

Она скривила губы.

— Поздно.

Я бы даже засмеялась, если бы не всё остальное.

— Ты кому-нибудь писала, пока меня не было? — спросила я.

— По работе.

— Никому про меня?

— Нет. А что?

Я показала последнюю переписку, ту часть про старый подвал.

Дженни прочитала её дважды.

— Он мог узнать из дома, — сказала она.

— Я это и пытаюсь понять. Беатрис слышала. Джошуа слышал.

— И любой человек, которому они могли рассказать. Или кто-то ещё в коридоре. Не начинай сразу обвинять Джошуа.

— Я не обвиняю.

— Ты только что произнесла его имя так, будто пытаешься решить, предатель он или нет.

Я прикусила губу.

Подруга умела слышать меня даже в тех местах, где мне самой хотелось быть глухой.

— Может, этот человек вообще знаком с твоими родителями, — продолжила она. — Он знает фамилию, адрес, что было на месте дома. А ты не знаешь о нём ничего. У тебя есть хотя бы номер?

Я показала экран.

У отправителя были цифры. Не имя, не фотография, ничего. «Скрытый номер» я написала сама, когда сохранила первый незнакомый контакт, чтобы случайно не перепутать его с кем-нибудь нормальным. Очень предусмотрительная девушка. Не знаю, почему предусмотрительность у меня всегда начинается после перевода денег.

— Звонила? — спросила Дженни.

— Нет.

— Почему?

— Не хотелось.

Подруга медленно кивнула.

— Ты не хотела, чтобы он стал настоящим.

Я посмотрела на неё.

Это было слишком точное попадание.

Сообщения можно читать в кровати, пить чай и притворяться, будто обсуждаешь доставку пиццы. Голос — это уже человек. У него дыхание, привычки, неприятные паузы. Ему придётся отвечать вслух, и спрятаться за двумя словами не получится.

— Да, — сказала я.

Дженни повернула телефон ко мне.

— Тогда звони.

У неё был такой голос, будто она попросила включить свет в комнате, где я несколько лет жила в темноте.

Я нажала значок вызова.

Один гудок.

Второй.

Третий.

С кухни исчезли все маленькие звуки. Даже холодильник, кажется, решил не мешать моему официальному знакомству с бедой.

Вызов оборвался.

Почти сразу пришло сообщение.

Скрытый номер: Для звонков этот номер не используется.

— Очень удобная профессия, — сказала Дженни. — Никогда не приходится отвечать на вопросы.

Я: Я хочу закончить. Заберите деньги. Вазу нужно вернуть.

Мы обе смотрели на экран.

Ответ появился через минуту.

Скрытый номер: Заканчивают после передачи заказа, Памела. Не раньше.

Подруга протянула руку, но не забрала телефон, только положила пальцы на край стола возле него.

— Спроси, чья она.

Я: Чья ваза?

Скрытый номер: Ты видела её у Вандербельдов.

Я: Кому я должна её отдать?

Скрытый номер: Курьеру.

Дженни склонилась над экраном.

— Он специально отвечает на соседний вопрос.

Я знала этот приём. Сама так делала. И очень неприятно, когда тебе показывают, насколько он прост со стороны.

Я: Кто её владелец? Почему я не могу отнести её обратно?

На этот раз пауза длилась дольше.

Потом:

Скрытый номер: Если хочешь, чтобы люди в доме узнали, кто украл их вещь, отнеси. Не забудь рассказать про рабочего.

Я резко втянула воздух.

Дженни забрала телефон из моей руки.

— Хватит.

— Но…

— Он сейчас добивается, чтобы ты испугалась и сделала, как велят. А ты отвечаешь ему всем, что у тебя есть.

Она выключила звук и положила телефон экраном вниз.

Я смотрела на этот тёмный прямоугольник и почему-то чувствовала себя ребёнком, которому взрослый наконец сказал, что из шкафа никто не выйдет.

Только в нашем шкафу уже стояла ваза.

— Где деньги? — спросила Дженни.

— Две тысячи наличными. Последняя тысяча на карте.

— Ты потратила что-нибудь?

— Не из этих.

— Покажи.

Я достала кошелёк и положила перед ней купюры. Очень странное ощущение — выкладывать деньги человеку, который их не хочет. Мне хотелось, чтобы Дженни увидела, как их много, и хотя бы на секунду поняла, почему у меня дрогнули все моральные устои.

Она просто пересчитала.

Даже не вздохнула.

Ну конечно. Для неё это не билет из затхлой комнаты в новую жизнь. Для неё это несколько рабочих платежей. В этот момент я почти разозлилась, но вовремя заметила, на кого именно собираюсь обидеться.

Человек не обязан быть бедным, чтобы его честность считалась настоящей.

— Убери отдельно, — сказала она. — Не трать. Ничего не переводи, пока не поймём, кому возвращать. И с твоей картой надо разобраться. Ты кому-нибудь давала данные?

— Кому только не давала, — пробормотала я.

Дженни замерла.

— Для переводов! — быстро добавила я. — Не всё подряд. Номер счёта. Иногда, когда деньги не было удобно дать наличными.

— Завтра свяжешься с банком. Узнаешь, что видно по переводам и как вернуть тому, кто отправлял. Мне не нужно ещё одно «не твоя забота».

Я кивнула.

Она не говорила ничего особенного. Обычные вещи, которые следовало сделать утром. Но я даже не подумала. Просто сняла деньги в банкомате, потому что испугалась, что их заберут.

Кажется, вся моя жизнь состояла из мер, чтобы не потерять чужое, и ни одной меры, чтобы не потерять себя.

— Что значит «осталось кое-что от твоей семьи»? — спросила Дженни.

Я пожала плечами.

— Не знаю.

— Ты поэтому пошла в дом?

— Сначала нет. Он прислал адрес, я согласилась, а потом увидела, куда меня отправили.

— Но когда увидела, всё равно решила идти.

— Да.

Она подождала.