Мажор и я. Мой подарочек - это ты!

— Соберись, Аля. Что с тобой?

— Да, хорошо…

Киваю, сжимаю кулаки под стойкой, впиваюсь ногтями в ладони. Боль помогает на секунду.

Он просто клиент. Клиент. Просто игнорируй.

Но игнорировать Платона Морозова невозможно. Он как та самая чёрная дыра, которая притягивает всё моё внимание, все мои нервные клетки, самообладание.

И вот, когда я почти привыкаю к этому давящему ощущению и пытаюсь раствориться в монотонности приготовления очередного капучино, он поднимается и направляется к стойке. Ко мне.

Мое сердце совершает прыжок куда-то в горло. Я выпрямляюсь, натягиваю на лицо вежливую улыбку, потому что должна.

Он останавливается напротив. Между нами лишь широкая стойка. Напряжение возгорается в воздухе, оно жжёт мои щёки.

Но сегодня в его глазах нет фирменной насмешки Морозова. Там другое. Что-то новое. Та же хищность, но сдержанная и серьёзная. И я инстинктивно очень сильно напрягаюсь. Стоит ждать чего-то нового?

— Привет, Соколова. Во сколько заканчиваешь сегодня? — спрашивает он, опираясь локтями о стойку, наклоняясь ко мне.

Меня его вопрос застаёт врасплох. И я отвечаю не задумываясь:

— В семь.

И только потом понимаю, что наш разговор это не что-то привычное.

— А тебе какое… — шиплю, но тут же замолкаю, натыкаясь на непонимающий взгляд Леры сбоку. Смотрю на Платона и натягиваю фальшивую улыбку. — Что-то будете заказывать?

Платон усмехается.

— Может, что-то посоветуешь? Сама что любишь?

Мне хочется сказать ему что-то очень агрессивное. К чему эта показная вежливость, его нахождение здесь? Что, все кофейни рядом с его домом вывелись, что он приехал в эту? Я ведь догадываюсь, что это не район его обитания. Но приходится…

— Раф на миндальном молоке с малиновым сиропом и мятой. Наш хит.

— Давай его. И вон тот чизкейк, тоже ваш хит.

Я молча киваю, разворачиваюсь к кофемашине. Чувствую его взгляд у себя на спине, между лопаток. Он им меня прожигает насквозь. Нет. Делает что-то хуже, отчего тело стынет, а затем поджаривается во фритюре.

Но я стараюсь делать всё медленно, чётко, не давая рукам заплясать снова. Взбиваю сливки, аккуратно вливаю кофе. Всё идеально. Как на главном экране с рекламой.

Ставлю стакан и десерт перед ним.

— Пожалуйста! Приятного аппетита.

Он прикладывает свою чёрную карту к терминалу. Звук успешной оплаты щёлкает в моей голове как-то слишком громко, потому что Платон не отрывает от меня взгляда. А после…

Он касается стаканчика, блюдца с десертом пальцами и лёгким движением подвигает их обратно, ко мне.

— Это тебе, — говорит он с улыбкой. С незнакомой улыбкой. Простой. В смысле, как будто искренней. Его тёмные глаза не отрываются от моих. — По-моему, тебе надо перезагрузиться, Соколова. Забегалась совсем, из рук вон всё валится.

Я моргаю, сглатывая сухость в горле. Что? Зачем?.. Он что…

— Я… я не могу, — бормочу я, слыша в своём голове откуда-то смущение вперемешку с растерянностью.

— А ты возьми и попробуй, — подмигивает мне и, прикусив губу, медленно осматривает меня сверху-вниз. От вылезших из хвоста белых завитушек и по фартуку, высоко вздымающейся груди и обратно.

Дыхание всё чаще, сердце колотится. Ставлю руки на стойку и наклоняюсь к нему.

— Что ты… ты что-то задумал, да? Морозов, пожалуйста, только не на моей работе. Меня могут уволить! — говорю с нажимом как можно тише, косясь на менеджера. Она и так сегодня не в духе. — Забирай свой заказ и уходи!

Платон делает резкое движение вперёд и оказывается в сантиметрах от моего лица. С наглой ухмылкой он шепчет, опаляя моё лицо своим ментоловым горячим дыханием. Смотря куда-то в район моего рта.

— Значит, в твоих же интересах красиво улыбаться мне и делать так, как я говорю, Соколова. Ты же умеешь быть хорошей девочкой, я знаю. Побудь немного.

Внутри что-то срывается вниз. Дыхание перехватывает. И я резко отстраняюсь, оглядываюсь, проверяя, не видел ли меня кто-то в такой двусмысленной близости с этим мажором. На самом деле, никому нет дела до нас. Лишь только я чувствую себя сбитой с толку. Ну и может, ещё вон те две девушки, которые не сводят глаз с Морозова, как только он вошёл сюда, следят за каждым его и моим движением.

Тело отчего-то дрожит, и все мысли теряются, как будто ураганом сдувает. Открываю и закрываю рот, не в силах оправдать свою реакцию.

Морозов же, точно довольный моим состоянием, ещё раз сканирует меня странным взглядом, а после разворачивается и уходит так же неспешно, как и пришёл.

Я стою, уставившись на стакан с рафом, который он оставил мне. Сливочная шапка медленно оседает…

Весь оставшийся до конца смены час я нахожусь не в себе. Мысли скачут, как дикие обезьяны. Зачем? Чего он хочет? От меня? Специально ли он зашёл в это кафе или у меня паранойя? Решил отомстить за средний палец? Устроить очередное унизительное шоу? Но каким образом?

На всякий случай, к сладкому напитку и десерту я не притрагиваюсь. Хоть я и готовила это сама, не рискую. Мало ли, порчу навёл или подсыпал чего-то, пока я находилась в трансе, в котором мозг свой я чувствовала… совсем не чувствовала.

Вдруг вспоминаю все наши стычки. От самой первой. Наши словесные перепалки. Как однажды в столовой он не пропустил меня в начало очереди, хотя для меня там занимали. Сказал что-то о том, что моё место на дне. Мне так обидно стало, что я выплеснула ему в лицо вишнёвый компот.

А наследующий день кто-то запер меня в раздевалке после физкультуры, забрал всю одежду и выключил свет.

Нет, это сделал не Морозов. Он хоть и отбитый на голову мажор, но до такого не опустится. Почему-то уверена в этом. А ещё уверена, что сделали это мои одногруппницы, которые по нему сохнут с самого первого дня. Почему-то многие в университете думают, будто между мной и Морозовым что-то есть, и только на людях мы ломаем комедию с отвращением друг к другу.

Ерунда какая…

— Аль, ты чего замерла? Закрываемся! — оклик Леры возвращает меня в реальность. — Никуда не торопишься? Мне вот ещё стол праздничный накрывать.

Я отмираю и начинаю суетливо мыть посуду, протирать стойки. Руки действуют автоматически. Выкидываем из головы Морозова с его странным поведением. Ещё чего не хватало им голову забивать, слишком много чести.

Когда я, наконец, снимаю фартук, надеваю куртку и выхожу через служебный выход, на улице уже темно и почти пусто. Где-то вдалеке запускают салюты, светятся праздничные огни города.

Но моё сердце замирает от другого.

У входа в кафе стоит знакомый спортивный седан. И, прислонившись к водительской двери, стоит Платон. Его мощная высокая фигура привлекает всё моё внимание. Руки в карманах узких черных джинсов, куртка нараспашку, голова чуть склонена, уголок губ приподнят в улыбке, взгляд цепкий. Всё это как будто… он ждал именно меня. Но ведь это не может быть так?

Он отталкивается от машины и делает несколько неторопливых шагов мне навстречу. В его движениях нет привычной наглой агрессии.

— Удивлена? — его голос в относительной тишине улицы звучит и громко, и тихо, но без насмешки. Он останавливается в паре шагов, рассматривая моё застывшее лицо.

— Что ты здесь делаешь? — выдавливаю я, и мой голос звучит хрипло от напряжения. Оглядываюсь на Леру. Та удивлённо осматривает нас, машет мне, я киваю заторможено, и она уходит. Оставляя меня с Морозовым совсем одну…

— Если скажу, что переживаю за твою ножку и хочу подвезти, поверишь?

Шея скрипит, когда я ей дёргаю в отрицательном ответе.

— Морозов, скажи честно, ты чего такой добренький? У меня перцовый баллончик с собой, — быстро лезу в сумку и нащупываю металлический бутылёк, достаю, настороженно смотря на парня. — На тебя не пожалею, имей ввиду.

Платон усмехается, а потом хватает меня за руку с выставленным баллончиком и мягко дёргает на себя. Теряю воздух, на крышечку нажать сил в пальце не хватает. Он наклоняется к моему уху, прикрытому шапкой, и тихо, хрипло говорит:

— М-м, перцовка, да ты шалунья. Я всегда знал, что у тебя ко мне особое отношение… Но вряд ли ты захочешь целовать слепого, поэтому прибереги его для кого-то другого, окей?

По спине бегут мурашки, внизу живота ёкает. Я пугаюсь этого.

— Ч-что? — глухо переспрашиваю, а потом толкают его в грудь, вкладывая в ладонь всю свою силу. — С ума сошёл? Отвали и… и больше не приближайся ко мне!

Платон весело смеётся.

— Так вот, чего ты боишься больше всего? Не того, что я могу увезти тебя в лес и там прикопать. Или выкинуть из машины на ходу. А того, что тебе придётся со мной целоваться? И хотя я не исключаю такой платы… — он делает шаг назад. Но только для того, чтобы открыть пассажирскую дверь и кивнуть в приглашающем жесте. — В этот раз обойдёмся простым «спасибо». Садись давай, ничего я тебе не сделаю. Нет никакого подвоха.

Эта всё от него звучит так странно. Всё происходящее напрягает до наэлектризованных волосков по всему телу. Эта внезапная, непонятная «доброта» действует на меня как красный флаг. Всё внутри сжимается от тревоги и подозрения. Это какая-то игра. Новая, более изощренная.

— Нет, — говорю я резко, складывая баллончик обратно в сумку. — Спасибо. Не надо. Я сама.

— Соколова, не глупи, — в его голосе прорывается лёгкое раздражение, но он тут же сглаживает его. — Я просто подвезу. Клянусь, пальцем тебя не трону.

Прикладывает шутливо руку к груди, широко улыбаясь. Наверное, другая на моём месте уже давно бы растеклась от такой чести, когда сам Морозов снизошёл до предложения подвезти. Но я не какая-то другая. Я – нищенка с самого дна, недостойная таких, как он и его компания. Я та, кого он изводил последние месяцы.

Без подвоха. Клянётся. Вот именно. В этом и весь подвох.

— Я сказала, нет! — мои слова вырываются почти истерично. Я чувствую, как трясутся колени. Мне почему-то до жути страшно. Так, как никогда. И уже тише добавляю: — Отстань от меня, Морозов. Оставь меня в покое, я устала, мне не до твоих игр.

Не дожидаясь его ответа, я резко разворачиваюсь и почти бегу в сторону остановки. В ушах стучит кровь. Я не оглядываюсь, но чувствую его взгляд на своей спине. Жгучий и тяжелый.

До остановки я всегда прохожу через дворы. Вот и сейчас не меняю своего привычного маршрута. Тихо, все люди по домам, готовят стол, ждут праздника. Горят фонари и падает лёгкий снег.

По пути успокаиваю себя. Только надеюсь, это была разовая акция от самого Морозова, и больше «доброты» мне от него ждать не придётся.