H̶a̶l̶l̶o̶w̶e̶e̶n̶ Велесова ночь

— Эй, земляк, – мой голос сорвался на хрип. Сердце вдруг сделало тяжелый, болезненный толчок в груди. – Вам чего? Дед Всеволод приболел, если что. Не принимает сегодня.

Фигура медленно, как-то деревянно качнулась с носка на пятку. Из-под вывернутого меха тулупа раздался глухой, сиплый звук, похожий на скрип старого дерева, перемалываемого бурей.

— Подвези, парень… – донеслось оттуда. Голос шел словно не из человеческого горла, а из глубокого колодца. Так звучит эхо, отраженное от воды и мокрых стен – утробно, дрожаще, замогильно. – До тракта подвези… Замерз я. Машина-то у тебя хорошая, быстрая. Подвези…

Я сделал один шаг вперед, ведомый глупой городской привычкой быть вежливым. Но в ту же секунду в голове, словно набат, зазвучал ровный, размеренный голос деда, который говорил мне пару часов назад: “Никогда не заговаривай с незнакомцами на перекрестках после заката в эту ночь. Перекресток – это скрещение путей живых и мертвых. Тот, кто зовет тебя оттуда, обратно уж не отпустит”.

— Нет, – выдохнул я, пятясь назад к крыльцу. – Не подвезу. Бензина нет. И вообще, я… некогда мне.

Существо у перекрестка вдруг дернулось. Оно сделало шаг вперед, вступая в полосу блеклого света от окон избы, и я почувствовал, как у меня волосы на голове зашевелились от дикого, первобытного ужаса.

Это был не человек.

Его вывернутый тулуп распахнулся от движения, и под ним не оказалось одежды – там было переплетение серых, сухих, покрытых лишайником и мхом ветвей, которые шевелились и скрежетали друг о друга. Из середины этого “тела” высунулась третья рука, протянувшаяся в мою сторону. Но самое страшное было выше. Лохматая шапка съехала набок, и я увидел его лицо.

Хотя нет – лица не было. Была сплошная, обтянутая бледной, как береста, кожей поверхность, посреди которой располагался один-единственный, огромный, мутный глаз. Он не имел зрачка – внутри него постоянно вращалась какая-то желто-оранжевая, гнилостная жижа. И этот глаз смотрел прямо на меня с леденящим торжеством.

Лихо Одноглазое. Хтонический ужас из бабкиных сказок, который мой мозг отказывался принимать, но который сейчас стоял в трёх метрах от меня и тянул свои сухие, корявые пальцы к моей груди. “По семь пальцев на трех руках?” – мелькнула на задворках сознания мысль.

— Ярослааав… – проскрипело существо, и его единственный глаз расширился, заполняя собой все мое зрение.

Я закричал – дико, по-детски, теряя остатки городского самообладания. Рванулся назад, споткнулся о выступающую ступеньку крыльца, растянулся на грязных досках. Пауэрбанк вместе с телефоном вылетел из рук. Сзади, со стороны перекрестка, раздался страшный хруст – нелюдь ломанулась за мной, неестественно быстро переставляя свои длинные конечности. Двор наполнился шорохами, шепотом и звуками сотен маленьких шагов, будто из леса за Одноглазым хлынула целая армия невидимых тварей.

Я вскочил, ударился плечом о косяк, влетел в избу и со всей силы захлопнул тяжелую дубовую дверь, со стуком вогнав массивный засов в пазы, и только сейчас заметив на нем вырезанные искусной рукой отпечатки медвежьих лап и все те же перевернутые буквы “А”.

Я стоял, прижавшись спиной к двери, сердце колотилось так, что казалось, сломает ребра. По лицу катился ледяной пот. В избе было темно, только Родовая Свеча на столе, которую дед и Рада успели зажечь, горела ровным белым пламенем.

Рада медленно подошла ко мне. Ее лицо в белом свете казалось вырезанным из мрамора. Она посмотрела на мои дрожащие руки, на испачканные в грязи модные джинсы, а затем перевела взгляд на дверь.

— Ты калитку закрыл, филолог? – тихо, сокрушительно-спокойно спросила она.

Я попытался сглотнуть слюну, но ее не оказалось во рту, и покачал головой.

— Нет… Я… Оно там. Одноглазое. Оно шло за мной.

Рада медленно закрыла и открыла глаза, и я увидел, как сжались ее челюсти. На секунду ее маска безразличия дала сбой – я заметил, как задрожал подбородок, а в глазах блеснул первобытный страх. Она повернулась к деду Всеволоду, который сидел на лавке, бледный как смерть, крепко сжимая в руках старый деревянный оберег в виде медвежьей лапы с длинными когтями.

— Печать двора порвана, дед, – сказала Рада, и голос ее сорвался. Почему-то потерянное ею хладнокровие вселило в меня еще больший ужас. – Он впустил их во двор. Они уже здесь.

В ту же секунду снаружи, прямо в толстую дубовую дверь, раздался тяжелый, дробный удар. По избе прошелся глухой, зловещий гул.