Пламя свободы

Она посмотрела на Стефани — на вечную стражницу этой боли, на женщину, которая когда-то была матерью, а стала памятником своей потере. И поняла, что она не хочет становиться памятником. Не хочет жить в этом музее ужасов, даже если её там ждут.

— Я уезжаю, — сказала она чётко, и в её голосе прозвучала не слабость, а решение. — Сегодня же.

На лице Стефани ничего не изменилось. Лишь уголок её губ дрогнул на миллиметр.

— Как знаешь, дверь всегда открыта для тебя. В конце концов, ты — всё, что от неё осталось.

Это было прощание. Не тёплое, не холодное. Констатация факта.

Два часа спустя такси мчалось по ночной дороге в аэропорт Хитроу. Изабелла сидела на заднем сиденье, уставившись в тёмное окно. В голове звучал голос Стефани, перемешиваясь с обрывками детских воспоминаний — о дедушке, которого она знала как о тихом человеке с болезнью, о родителях, чьи улыбки теперь казались ей маской поверх бездны семейного безумия.

Что за человек платит за то, чтобы его жена стала вампиром? Чтобы она мучилась вечно? Этот вопрос, заданный Стефани, остался без ответа. Лиам... странный врач, которого она видела лишь мельком. Она даже не упомянула о нём графине. Казалось, не было связи. Просто совпадение.

Таксист свернул на объездную дорогу. Шёл мелкий, противный дождь, стекло заляпано грязью. Изабелла закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Берлин, дом.

Она не увидела, как на обочину вывернула чёрная машина без фар. Не услышала визга тормозов таксиста. Первым и последним ощущением был ослепительный белый свет фар, заполнивший всё пространство, и оглушительный удар.

Сознание возвращалось обрывками. Белый потолок. Резкий запах антисептика. Глухие голоса где-то далеко. Боль — тупая, всеобъемлющая, исходящая отовсюду. Изабелла попыталась пошевелиться, но не получалось. Тело не слушалось.

— Не двигайтесь, — сказал спокойный мужской голос рядом. — У вас множественные переломы, сотрясение.

Она медленно повернула голову, человек белом халате стоял у её койки. У него были белые, почти серебряные волосы, аккуратно зачёсанные назад, и пронзительные голубые глаза, которые смотрели на неё с клиническим, но не лишённым интереса вниманием. Но в глазах все плыло и она не могла разглядеть врача, но голос был знакомый и до нее вроде дошло.

Врач.

Лиам.

Он улыбнулся — лёгкой, профессиональной улыбкой, но в его глазах была глубина, которая не принадлежала обычному врачу.

— Вас протаранило на перекрёстке, — сказал он, проверяя капельницу. — Таксист погиб на месте. Вы чудом выжили, меня зовут доктор Лиам Шенранхт. Я заведующий и глав врач.

Изабелла попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

— Не торопитесь, — он поправил ей подушку. Его пальцы были холодными, даже через перчатки. — У вас будет время, на восстановление.

— Он сделал паузу, и его взгляд стал ещё более проницательным. — Судя по документам, вы только что прилетели из Лондона. Из отеля «Чёрная Лилия», и мы даже как-то с вами обменялись пару слов на улице.

В его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая интонация.

— Вы... знаете... Стефани? — с трудом выдавила Изабелла.

Доктор Лиам на мгновение замер. Его профессиональная маска дрогнула, обнажив под ней что-то древнее, холодное и бесконечно уставшее.

— О, да, — тихо ответил он. — Я знаю Стефани, Я... был её врачом. — Он отвернулся, чтобы что-то записать в историю болезни. — Странно, как мир тесен. Вы, последняя из Вейнов, оказываетесь на моей больнице. После визита к ней, почти как... по воле судьбы.

Он обернулся снова, и теперь в его глазах читалось нечто большее, чем медицинский интерес. Это был взгляд коллекционера, увидевшего неожиданно ценный экспонат.

— Отдыхайте, мисс Вейн. Вам потребуется длительное лечение.

Он вышел, оставив Изабеллу одну в стерильной больничной тишине, которая теперь казалась ей в тысячу раз более зловещей, чем любая тишина в «Чёрной Лилии»

Она смотрела в белый потолок, слушая ровный звук медицинских мониторов, и понимала, что правда следовала за ней по пятам. И теперь она была прикована к больничной койке.

Восстановление Изабеллы шло, по словам доктора, «выдающимися темпами». Боль отступила, срастающиеся кости чесались под гипсом, а голова стала ясной — слишком ясной, как будто кто-то вытер с её сознания пыль и отполировал его до зеркального блеска.

Этот «кто-то» был Лиам. Он был всегда рядом. Не только как врач, а как… ангел-хранитель. Когда её мучили кошмары о «Чёрной Лилии», он сидел у кровати, держал её за руку, его пальцы были прохладными, успокаивающими и тихо, методично разбирал каждый страх.

«Графиня Стефани — трагическая фигура, — говорил он, его голос был бархатным убедительным потоком. — Её боль исказила её восприятие. Она окружила себя мифами о мести, чтобы оправдать свою… природу. Всё, что она вам рассказала — смесь правды и болезненной фантазии. Майкл Вейн был сложным человеком, но детоубийцей? Сомнительно. Скорее, она, в своём горе, не смогла принять трагический несчастный случай».

Сначала Изабелла протестовала. Вспоминала записку. Боль в глазах Стефани. Но Лиам не спорил. Он кивал с бесконечным терпением.

«Конечно, это ваша память. Ваше восприятие. Я лишь предлагаю альтернативную точку зрения. Вы были в шоке, одиноки, напуганы. А она… она мастер манипуляции. Вам знакомо чувство, будто её слова входили прямо в голову, минуя разум?»

Это было знакомо. Очень. Изабелла кивала.

«Это её способ. Древний, гипнотический. Она сеет сомнение, страх, чувство вины. Чтобы привязать вас. Вы для неё — последняя связь с прошлым. Живой трофей. Она не хотела вас отпускать. А когда вы уехали… её ярость могла принять любую форму. В том числе… и устроить этот «несчастный случай».

Идея была чудовищной. Но поданной с такой ледяной, неоспоримой логикой, что она начала казаться возможной. А потом — вероятной. И наконец — единственно верной.

Лиам давал ей книги по психологии манипуляций. Показывал старые газетные вырезки о «несчастных случаях» в отеле «Чёрная Лилия», которые никогда не расследовались. Он не говорил прямо: «Стефани пыталась тебя убить». Он позволял ей прийти к этому выводу самой. И её разум, жаждущий простого, понятного объяснения после всех ужасов, с радостью ухватился за него.

Стефани стала в её сознании не жертвой, а монстром. Несчастным, но опасным монстром, который хотел её либо заполучить, либо уничтожить. А Лиам… Лиам был её спасителем. Единственным, кто видел правду и защищал её.

Он начал давать ей «успокоительное» — прозрачную капельницу, после которой мир казался мягким, а мысли — покладистыми. После капельниц она спала без снов. И просыпалась с абсолютной уверенностью в его словах.

Она вошла в слепую зону. Область тотального доверия, которую он выстроил вокруг неё.

Поэтому, когда ночью в её палате появилась Стефани, Изабелла не почувствовала страха. Она почувствовала напряжение. И странный, инстинктивный запрет на крик.

Графиня возникла из тени, как кошмар, ставший явью. Она выглядела иначе — не аристократичной хозяйкой отеля, а чем-то диким, напряжённым, с глазами, горящими холодным серебристым светом. На ней была тёмная, практичная одежда.

— Изабелла, — её голос был сдавленным, полным неотложности. — Послушай меня внимательно.

Изабелла лежала неподвижно, застыв, её разум, обработанный Лиамом, кричал: «Опасность! Враг!». Но что-то глубже, какая-то животная часть её, затаившаяся под слоями лекарств и убеждений, приказала молчать. Наблюдать.

— Лиам! — имя прозвучало как проклятие. — Он не такой добренький как себя показывает! Он лжец! Он… он тот, кто сделал меня такой! И он сделал это по заказу твоего деда! Ты понимаешь?

Слова бились о стену уверенности, которую Лиам возвёл. Они казались бредом. Но тон… тон Стефани был иным. В нём не было театральности, не было той ледяной манипуляции, о которой говорил Лиам. В нём было отчаяние. Настоящее, рвущееся наружу.

— Он обманывает тебя! — отчаяние прорвалось в голосе Стефани. Она шагнула к кровати, но не прикоснулась. — Он вливает в тебя что-то! Говорит тебе, что я лгу! Но я видела, Изабелла! Я видела! В своём сне… нет, это был не сон… я видела сделку! Майкл платил ему! Платил, чтобы тот обратил меня и сделал из меня вечно страдающее существо! Я была не мстительницей! Я была его лабораторной крысой! А ты теперь следующая! Я бы тебе не помогала, но все таки во мне осталось что-то человеческое…

Изабелла не ответила. Она смотрела на эту женщину, на её искажённое болью и яростью лицо, и молчала. Её язык не слушался. Не потому что не мог, а потому что не хотел. Внутри шла гражданская война: логика Лиама против этого дикого, необработанного впечатления отчаяния.

В коридоре раздались шаги. Быстрые, уверенные. Лиам.

Стефани встрепенулась, как зверь, почуявший опасность. Её глаза метнулись к двери, затем снова к Изабелле. В них промелькнуло что-то похожее на понимание и горькую горечь.

— Он идёт… не говори что я была тут…

Дверь начала открываться. Стефани бросила последний, пронзительный взгляд, полный какой-то чужой, но отчаянной решимости, и растворилась в тени. Лишь лёгкое движение занавески у окна, будто от сквозняка, которого не могло быть на восьмом этаже.

В палату вошёл Лиам. Он был безупречно спокоен. В руках — планшет.

— Всё в порядке, мисс Вейн? Мне показалось, я услышал шум.

Изабелла посмотрела на него. На его спокойное, красивое лицо. На прохладную уверенность, которую он излучал. И её язык, наконец, обрёл дар речи, но сказал не то, что думал… а то, что ожидалось.

— Всё хорошо, доктор. Должно быть, померещилось. Или… кошмар.

Она сделала вид, что потягивается и морщится от боли. Игра была тонкой, но она её вела. Почему? Она сама не знала.

Лиам изучающе посмотрел на неё, его взгляд скользнул по её лицу, по её рукам, по занавеске. Он ничего не увидел. Лишь спокойно кивнул.

— Возможно, остаточный эффект лекарств. Завтра мы скорректируем дозу. Вы становитесь сильнее. Ваше подсознание начинает прорабатывать травму. Это хороший знак.

Он подошёл, поправил подушку. Его прикосновения были профессиональными, безликими.

— Если что-то или кто-то вас побеспокоит — не стесняйтесь звать. Вы в безопасности. Я позаботился об этом.

Он сделал ей укол — лёгкий, успокаивающий. Тёплая волна разлилась по телу. Но на этот раз, сквозь эту волну, пробивался крошечный, ледяной осколок сомнения. Как заноза. Слова Стефани: «Держись за это сомнение».

— Спасибо, доктор, — тихо сказала Изабелла, закрывая глаза.

— Всегда рад помочь, — его голос прозвучал прямо над ней. Когда она приоткрыла веки, он стоял у окна, глядя в ночь. Его профиль в лунном свете казался вырезанным из камня. На мгновение ей снова показалось, что в его позе — не забота, а ожидание. Как будто он ждал чего-то. Или кого-то.

Потом он ушёл, и палата погрузилась в тишину, нарушаемую лишь биением мониторов.

Изабелла лежала с открытыми глазами, смотря в потолок. Голос Лиама в её голове был ясным и убедительным: «Она — манипулятор. Она пришла, чтобы снова тебя запутать». Но под этим голосом, в самой глубине, шевелилось что-то иное. Инстинкт. Сомнение. И образ глаз Стефани в последний миг — в них не было лжи. Была ужасающая, невыносимая правда, от которой хотелось бежать.

Она была просто Изабеллой Вейн, последней в роду. Но почему-то именно этот факт делал ситуацию ещё более зловещей. Если они не связаны кровью… то что её связывало со всей этой историей? Почему обе эти могущественные, страшные силы — Стефани и Лиам — боролись за неё?

Ответа не было. Было только сомнение. Маленькое, хрупкое, но живое. Как росток под асфальтом.

Она сжала кулак под одеялом. И решила. Решила молчать. Решила наблюдать. Играть роль послушной пациентки. Но при этом… слушать. Не только Лиама, а тот тихий, едва слышный голос внутри, который вдруг зашептал, что не всё так просто.

За пределами больницы.

Стефани отступала по крышам, её мысли работали с холодной скоростью. Она не увидела в глазах Изабеллы веры. Но она увидела молчание. А молчание — не отказ. Молчание — это пауза. Разрыв в программе Лиама. Возможность.

Её миссия не провалилась. Она посеяла семя. Семя правды, которое упало не на камень уверенности, а в трещину сомнения. Теперь нужно было дать ему прорасти. И для этого нужны были не слова, а доказательства. Неопровержимые.

Она спрыгнула в тёмный переулок, её план уже кристаллизовался. Нужно было вернуться в «Чёрную Лилию». Найти то, что Лиам не сможет объяснить. Настоящие улики. И доставить их Изабелле так, чтобы они миновали его фильтры.

Она бросила последний взгляд на больницу. Теперь она знала: Изабелла не сказала Лиаму о её визите. Это был маленький акт неповиновения. Первая победа.

— Держись, — прошептала она в ночь. — Настоящая битва только начинается. И на этот раз… у тебя есть тайный союзник.

Она растворилась во тьме, оставляя за собой лишь чувство надвигающейся бури. Война за разум Изабеллы Вейн вступила в новую, более тонкую фазу. И Стефани, наконец увидевшая слабину в обороне врага, знала, куда нанести следующий удар.

Глава 4

Период реабилитации закончился. Гипс сняли, тело, хоть и со шрамами, слушалось. Изабелла Вейн стояла на пороге не больничной палаты, а просторной, светлой квартиры в престижном районе Берлина. Вид на парк. Панорамные окна. Атмосфера дорогой, стерильной безопасности.

— Ваша новая квартира, — сказал Лиам, впуская её внутрь. — На всякий случай. Я живу этажом выше

Его забота была приятна. Он больше не был ее просто врачом. Он стал покровителем. Его внимание было тотальным, но не давящим. Он угадывал её желания до того, как она их озвучивала: книга, которую она упомянула раз; чай определённого сорта; музыка, под которую она засыпала в палате. Он строил вокруг неё идеальный мир, где каждый уголок был подогнан под её, как ему казалось, потребности.

Изабелла позволяла. Она играла свою роль — благодарной, постепенно оживающей женщины. Она улыбалась его шуткам, слушала его рассказы о медицине и искусстве, благодарила за заботу. И всё это время тихо, методично вела свою вторую, тайную жизнь.

Её телефон, подаренный Лиамом («новый, безопасный»), был её оружием. Зашифрованное приложение для сообщений. Всего один контакт. «S».

S: Ты должна найти в его библиотеке книгу «De Sangue et Aeternitate» 17-го века. Переплет чёрной кожи, без названия на корешке. На 73 странице.

Изабелла: Зачем?

S: Там будет расписка. Почерк Майкла. Подпись Лиама. Сумма. Дата — за неделю до моей «трансформации».

Изабелла: …Нашла. Боже.

S: Это доказательство №1. Сфотографируй. Удали следы. Он не должен знать.

Доказательства приходили по частям. Стефани, словно тень, рыскала по старому миру, вытаскивая на свет обрывки той самой сделки. Отсканированные страницы из бухгалтерских книг Вейна с огромными, ничем не обоснованными выплатами некому «д-р. Л.Ш.». Письмо Майкла к своему адвокату с туманными, но зловещими указаниями «обеспечить непрерывность проекта "Белая Лилия" после моего ухода, все средства к д-ру Ш.». «Белая Лилия»… извращённая противоположность чёрной.

Каждый кусочек пазла, который Стефани отправляла, Изабелла тщательно проверяла. Она искала подвох, следы фотошопа, несоответствия. Их не было. Документы пахли подлинностью — пылью архивов, выцветшими чернилами, безумием, запечатлённым на бумаге. Но против этого стояла реальность Лиама. Не доктора, а мужчины. Он был красив. Неприлично, вневременно красив. Его касания, сначала профессиональные, стали задерживаться. Взгляд, когда он думал, что она не видит, терял клиническую отстранённость и становился… заинтересованным. Голос обрёл низкие, тёплые обертона. Он ухаживал. Не как юноша, а как существо, знающее цену времени и желаниям. Ужины при свечах, где он рассказывал о Риме XVIII века так, будто был там. Прогулки по ночному Берлину, где он водил её по местам, которых не было в путеводителях. Его знания были ошеломляющими, его внимание — опьяняющим. Он создавал иллюзию, что она — единственная, кто может понять глубину его одинокой, вечной жизни. Изабелла тонула. Её разум разрывался. В телефоне — холодные доказательства заговора и страданий. В реальности — тепло его руки на своей пояснице, запах его кожи (холодный, как зимний лес, но с ноткой чего-то древнего и пряного), звук его смеха, редкого и от этого драгоценного. Она не знала, кому верить. Правде в кармане или правде в своих чувствах.

И вот наступил тот самый вечер.

Они вернулись с концерта камерной музыки. В квартире пахло ночным воздухом и её духами, которые он подарил. Она сняла туфли, прошлась босиком по прохладному паркету к окну. Город сиял внизу, далёкий и нереальный.

— Ты сегодня была особенно прекрасна, — сказал Лиам, появившись за её спиной. Он не касался её, но она чувствовала его близость всем телом. — Музыка, кажется, коснулась тебя.

— Она была немного грустной, — тихо ответила Изабелла, глядя на огни.

— Вся истинная красота несёт в себе оттенок грусти, — его голос прозвучал прямо у её уха. — Потому что она мимолётна. Для смертных.

Он наконец коснулся её — положил руки на её плечи. Его пальцы были прохладными даже через тонкий шёлк платья. Он начал медленно, гипнотически массировать её напряжённые мышцы. Волна расслабления, против которой она не смогла устоять, потекла по её спине.

— Лиам… — её голос сорвался.

— Ш-ш-ш, — прошептал он, его губы почти касались её шеи.

Он развернул её к себе. Его глаза в полумраке были не голубыми, а тёмными, бездонными, как ночное небо. В них не было ничего от расчётливого врача. Только мужчина жаждущий ее.

Он наклонился и поцеловал её. Поцелуй был нежным, но абсолютно уверенным. В нём не было суеты, только тысячелетнее знание о том, как разбудить отклик. Его губы были прохладными, но поцелуй разжёг в ней пожар. Её разум закричал тревогой, но тело, месяцами лишённое любых сильных ощущений, кроме боли и страха, взбунтовалось. Оно жаждало этого. Жаждало забвения, тепла, жизни.

Он вёл её, не разрывая поцелуя, назад, в гостиную, к большому дивану. Его руки скользили по её бокам, расстёгивая невидимые застёжки на её платье. Ткань соскользнула с её плеч до талии. Он отстранился на мгновение, чтобы смотреть. Его взгляд был физическим прикосновением, пожирающим каждый изгиб, каждый шрам, каждую родинку.

— Ты совершенна, — прошептал он, и в его голосе звучало нечто похожее на благоговение. — Такая… живая.

Изабелла дрожала. Страх и желание сплелись в тугой, неразрывный узел в её животе. Она позволила ему опустить её на мягкую ткань дивана. Он навис над ней, скинув свой пиджак. Его тело под тонкой рубашкой было подтянутым, сильным, лишённым изъянов времени. Он целовал её шею, ключицы, грудь. Его рот был искусным, каждое прикосновение выжимало из неё тихий стон, который она не могла сдержать. Он знал, куда прикоснуться, как заставить её забыть всё.

Его пальцы скользнули под юбку её платья, коснулись внутренней стороны бедра. Она вздрогнула. В кармане пальто, брошенного на пол, лежал телефон. В телефоне — последнее сообщение от Стефани, полученное днём: фотография страницы дневника Лиама. Клинические, бесстрастные записи о «субъекте С.В.»: «Реакция на потерю дочери соответствует прогнозам… введение агента прошло успешно… субъект демонстрирует устойчивое возрастание агрессии и потребности в ретравматизации… Идеальный кандидат для долгосрочного исследования боли как сущности…»

А сейчас этот самый «агент», создатель «субъекта», своими губами творил с её телом то, что не снилось ни в одном её сне. Его холодные пальцы на её горячей коже были одновременно самым желанным и самым кощунственным прикосновением на свете.

Он приподнялся, глядя ей в глаза. Его собственное дыхание, обычно невидимое, было теперь чуть слышным.

— Изабелла, — сказал он, и это было её имя, но произнесённое так, будто это было заклинание. — Ты хочешь этого?

Она смотрела в его глаза. Видела в них отражение себя — растрёпанной, покорной, жаждущей. И где-то за этим отражением — бездну. Бездну лет, секретов, манипуляций. Правда Стефани кричала в её голове. Но её тело, её одинокое, израненное сердце, её жажда быть желанной и защищённой… всё это шептало: «Да».

Она не ответила словами. Она потянула его к себе, ответила поцелуем, полным всей своей запутанности, страха и желания. Этого было достаточно.

Его руки стали увереннее, настойчивее. Он сбросил с неё и себя последние преграды одежды. Воздух коснулся её обнажённой кожи, и сразу же его тело прижалось к ней. Оно было прохладным, как мрамор, но там, где они соприкасались, возникало тепло. Он вошёл в неё медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, и она вскрикнула — от неожиданности, от полноты ощущений, от осознания точки невозврата, которую они только что пересекли. В моменте, когда всё внутри неё сжалось и взорвалось белым светом, она на миг увидела не его лицо, а другое — искажённое болью и яростью лицо Стефани. И в этот миг абсолютной физической отдачи она поняла ужасающую правду: ей нравилось и то, и другое. И близость этого чудовищно красивого мужчины, и связь с той яростной, страдающей женщиной. Она была разорвана между ними, и это разрывало её на части.

Он удерживал её в объятиях, пока её тело переживало последние конвульсии наслаждения, а потом мягко опустил на подушки. Он лежал рядом, его рука лежала на её животе, его дыхание было ровным.

— Ты не пожалеешь, — тихо сказал он. — Я позабочусь о тебе. Навсегда.

Изабелла лежала, глядя в его глаза, чувствуя, как тепло отдаляется, а холодная, липкая реальность возвращается. Физическое единение не принесло ясности. Оно всё только запутало. Его прикосновения были и ядом, и противоядием. Его слова — и ложью, и единственным утешением.

В соседней комнате, в кармане её пальто, телефон тихо вибрировал. Новое сообщение от «S». Изабелла, где ты?

Но Изабелла не двигалась, она просто лежала прижата к Лиаму, чувствуя на своей коже следы его пальцев и на своей душе — следы его лжи. Или правды? Она больше не знала. Она была в ловушке. Между огнём страсти одного и огнём правды другого. И горела в обоих.

Глава 5

Кафе «Зодиак» пахло кофе, свежей выпечкой и старыми книгами. Изабелла сидела за столиком у окна с красной геранью, её пальцы нервно перебирали край скатерти. Она пришла. Вопреки внутреннему голосу, который шептал о доверии к Лиаму. Вопреки страху. Пришла, потому что смс от «S» было не просьбой. Оно было предупреждением о казни. Её собственной.

На столе перед ней лежала книга — потрёпанный том в кожаном переплёте без названия. «De Sangue et Aeternitate». Та самая. Она открыла её на странице 73. Там, между строк средневекового трактата о крови, был аккуратно вклеен лист пергамента. Контракт. Подписи. Сумма. Дата. И приписка рукой Майкла: «За создание совершенного инструмента вечной скорби».

Она уже видела фотографию. Но держать в руках этот хрупкий, зловещий документ — было иным. Он пах историей, предательством и смертью. Изабелла чувствовала тошноту.

— Правда имеет вес, не правда ли?

Голос прозвучал прямо за её ухом, тихий, как шелест страниц. Изабелла вздрогнула. Она не видела, как та подошла. Стефани сидела напротив, облачённая в простой тёмно-серый костюм и большие солнцезащитные очки, скрывавшие половину лица. Она выглядела не грозной графиней, а измождённой, смертельно уставшей женщиной, затаившей боль.

— Вы… — начала Изабелла.

— Прочитай остальное, — перебила её Стефани, положив на стол толстый кожаный конверт. Её руки в чёрных перчатках слегка дрожали. — Всё. От начала до конца. А потом решай, вернёшься ли ты в его постель, зная, что это — его рабочее место.

Изабелла открыла конверт. И погрузилась в ад. Это была не подборка документов. Это была хроника её собственной судьбы, написанная десятилетиями назад. Досье Майкла Вейна на неё, ещё не рождённую.

Изабелла читала, и мир вокруг медленно терял цвета, звуки, запахи. Всё, что было между ней и Лиамом — забота, страсть, понимание — распадалось на циничные, расчётливые строчки. Каждый его взгляд, каждый подарок, каждый поцелуй был прописан в этом чудовищном сценарии. Она была не женщиной. Она была протоколом.

Слёзы не текли. Их заменила ледяная, абсолютная пустота. Когда она подняла взгляд, её глаза были сухими и твёрдыми.

— Что мне делать? — спросила она, и её голос был чужим, ровным.

Стефани сняла очки. Её глаза были лишены прежнего демонического блеска. В них была лишь голая, выжженная боль и что-то похожее на жалость.

— Беги. Дальше и быстрее, чем я когда-либо могла. Исчезни.

— Он найдёт, — констатировала Изабелла. Она уже мыслила его категориями. — Как нашёл вас. Как нашёл меня здесь. Это его игра. И он не позволит фишке просто уйти с доски.

Молчание повисло между ними, тяжёлое, как предгрозовое.