Никогда не называй меня своей

Медленно. Очень тщательно. И положила перед Александром.

— Нет.

Он посмотрел на бумагу. Ничего не сказал.

— Я готова обсуждать инвестиции, кредитные обязательства и даже ваше участие в управлении отдельными проектами. Но мою личную жизнь мы обсуждать не будем.

Я выпрямилась. Теперь мне действительно хотелось, чтобы он ушёл. Не потому, что я была уверена в собственном решении. А потому, что боялась начать сомневаться.

Он взял сложенный лист. Провёл большим пальцем по сгибу. И вдруг мне показалось, что он впервые за весь разговор перестал быть полностью уверенным в происходящем.

Это длилось мгновение. Затем он поднялся.

— Я понял вас, Вера Глебовна.

В его голосе не было раздражения. Ни обиды. Ни даже разочарования. Странным образом это задело сильнее, чем если бы он попытался спорить.

Я тоже встала. Мы оказались друг напротив друга, разделённые широким письменным столом. Мне почему-то показалось, что сейчас он скажет что-нибудь личное. Не деловое. Что-нибудь, способное объяснить всю эту нелепую ситуацию.Но Александр лишь убрал документы в папку.

— Финансовое предложение остаётся предметом отдельного обсуждения. Ваши юристы могут продолжать его изучать.

Я кивнула. Он направился к двери. И уже на пороге остановился. Я с раздражением отметила, что начала узнавать эту привычку. Останавливаться перед уходом. Будто оставлять за собой право на последнее слово.

— Вы очень стараетесь сохранить этот отель, — произнёс он.

Я не ответила. Мне не требовалось подтверждение очевидного.

— Надеюсь, вы знаете, что именно пытаетесь сохранить.

Он ушёл прежде, чем я успела спросить, что это должно означать. Первые несколько минут после его ухода я чувствовала исключительно злость. Чистую, почти приятную. Злиться оказалось гораздо легче, чем бояться.

Я прошлась по кабинету, открыла окно, тут же закрыла его из-за холодного ветра и с раздражением бросила ручку на стол. Она покатилась к краю. Я поймала её прежде, чем та упала. Разумеется. Даже ручкам в моём присутствии не позволялось совершать самостоятельные поступки.

Я невольно усмехнулась. Потом села. И внезапно почувствовала такую усталость, будто за последние сутки не просто провела несколько переговоров, а собственными руками перетащила весь отель с одного края города на другой.

Тело стало тяжёлым. Шея ныла от напряжения. Под глазами ощущалось неприятное жжение. Я закрыла лицо ладонями. Мне хотелось домой. Не в квартиру с остывшим кофе и пустым холодильником. В другое место. В то, которое существовало до смерти отца, до бесконечных финансовых отчётов, до разговоров о взыскании и до мужчин, предлагавших изображать их невест. Мне хотелось вернуться хотя бы на один вечер в то время, когда можно было просто быть дочерью.

Не управляющей. Не наследницей. Не человеком, от которого чего-то ждут. Просто дочерью. Ужинать с родителями, жаловаться на работу, оставлять грязную чашку на столе и знать, что завтра ничто существенное не изменится. Я так отчётливо представила эту невозможную жизнь, что на мгновение почувствовала запах маминого яблочного пирога. Она пекла его редко. Но всегда с корицей. Я не готовила его уже много лет. Боялась обнаружить, что вкус окажется совсем не таким, каким сохранился в памяти.

В дверь постучали. Я убрала руки от лица. Выпрямилась. И только потом разрешила войти.

Полина стояла на пороге с телефоном в руке. Её глаза были красными. Я сразу поняла, что произошло что-то плохое. Не катастрофа. Катастрофы обычно сообщают по телефону. Что-то достаточно неприятное, чтобы молодой сотруднице стало страшно входить в кабинет руководителя.

— Вера Глебовна, — начала она. — У нас отмена.

Я медленно взяла со стола стакан воды.

— Какая?

Полина назвала фамилию заказчика. Я не сразу осознала услышанное. Это был крупнейший банкет ближайших двух месяцев. Трёхдневное корпоративное мероприятие с размещением гостей, арендой нескольких залов и дополнительными услугами.

Мы готовили его почти полгода. Я лично согласовывала условия. Поступления от мероприятия уже были учтены в нашем краткосрочном финансовом плане.

— Они переносят дату?

Полина покачала головой.

— Нет. Полностью отменяют. Говорят, у них изменились обстоятельства.

Я посмотрела на окно. За ним снова начинался дождь. Не сильный. Просто мелкий, настойчивый, почти незаметный. Вода медленно стекала по стеклу, оставляя прозрачные извилистые дорожки.

Почему-то я подумала о том, что завтра снова придётся выбирать цвет салфеток. Хотя, возможно, уже не придётся. Полина продолжала что-то объяснять о договоре, штрафных условиях и возможности удержать часть предоплаты.

Я слышала её голос. Но смысл слов постепенно исчезал. Сумма, которую мы рассчитывали получить, была значительной. Без неё финансовый прогноз становился ещё хуже. Не безнадёжным. Я упорно цеплялась за это слово. Но гораздо ближе к безнадёжности, чем утром.

Я попросила Полину прислать документы и отпустила её.

Когда дверь закрылась, долго сидела неподвижно.

Потом открыла таблицу. Нашла строку с поступлениями от отменённого мероприятия. Удалила сумму. Формулы пересчитались автоматически. Несколько ячеек изменили цвет. Красный.

Я смотрела на экран и неожиданно почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на смех. Не весёлый. Скорее отчаянный. Я вспомнила Александра. Его спокойное лицо. Сложенный лист бумаги. Девяносто дней. Фиктивная помолвка.

И вдруг поняла, что самое унизительное в его предложении заключалось вовсе не в том, что он посмел его озвучить. А в том, что теперь я знала: завтра могу начать рассматривать его всерьёз.

Вечером я осталась в кабинете одна. Внизу закончился благотворительный приём. Последние гости разъезжались, сотрудники убирали посуду, и отель постепенно возвращался к своему обычному ночному ритму.

Я выключила верхний свет. Оставила только настольную лампу. Её мягкое золотистое сияние падало на документы, перьевую ручку отца и пустую чашку. На стене напротив висела старая фотография. Я долго смотрела на неё. На белые стены. На молодые деревья у входа. На восточное крыло.

Где-то там двадцать лет назад погибла девочка по имени Катя. Её брат вырос. Стал богатым. Успешным. Научился говорить о миллионах так, словно они ничего не значат. А теперь вернулся.

Зачем?

Этот вопрос не давал мне покоя. Я почти физически ощущала, что между прошлым и настоящим существовала какая-то связь, которую я пока не могла разглядеть. Но сильнее всего меня тревожило другое. Александр предложил мне деньги. Потом — странную сделку. И произнёс фразу, которая до сих пор звучала у меня в голове.

«Надеюсь, вы знаете, что именно пытаетесь сохранить».

Я встала и подошла к фотографии. Приблизилась настолько, что смогла разглядеть маленькие трещины на поверхности стекла. Отец всегда говорил, что прошлое не должно мешать будущему. Я помнила эту фразу. Он повторял её слишком часто. Раньше мне казалось, что он просто не любит предаваться воспоминаниям. Теперь я впервые задумалась, не существовало ли среди этих воспоминаний чего-то, о чём он предпочитал молчать.

Я протянула руку к раме. Кончиками пальцев коснулась холодного дерева. И вдруг осознала, что за всю свою жизнь ни разу не спросила отца, что именно произошло в ночь пожара. Ни разу. Он рассказал мне достаточно, чтобы я перестала интересоваться. А я послушно приняла его версию. Возможно, потому, что любила. Возможно, потому, что доверяла. Или просто потому, что детям гораздо легче верить родителям, чем однажды признать: даже самые близкие люди могут скрывать от нас целые жизни.

Я вернулась к столу. Открыла телефон. Нашла контакт Александра. Несколько секунд смотрела на номер. Потом заблокировала экран. Нет. Не сегодня.

Я не собиралась принимать решение в тот момент, когда страх был сильнее здравого смысла. Завтра я поговорю с юристами. Проверю документы. Пересчитаю финансовую модель. Изучу все возможные способы спасти отель, не превращая собственную жизнь в представление для прессы.

Я сделаю всё, что должна. А потом, если других вариантов действительно не останется, вернусь к его предложению. Я повторила эту мысль несколько раз. Почти убедила себя.

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.

Я открыла его.

«Вера Глебовна, это Александр. Я понимаю, что сегодняшнее предложение могло показаться вам неуместным. Не жду немедленного ответа. Но прежде чем окончательно отказаться, прошу вас ознакомиться с приложением. Финансовые условия не зависят от вашего решения относительно помолвки».

Под сообщением находился документ. Я открыла его. Несколько страниц с предварительной структурой финансирования, дополнительными гарантиями и графиком возможных платежей. На первый взгляд всё выглядело значительно разумнее, чем предложения, которые мне присылали раньше.

Он действительно мог помочь.

И, судя по документам, не собирался ставить само финансирование в зависимость от моей готовности изображать его невесту. Это почему-то не успокоило. Наоборот. Теперь я совсем перестала понимать его мотивы. Человек, у которого была очевидная возможность использовать моё положение для получения контроля над отелем, предлагал сохранить за мной управление. Человек, потерявший здесь сестру, добровольно возвращался в здание, связанное с её смертью. Человек, который мог просто заключить инвестиционную сделку, зачем-то хотел превратить её в публичную историю любви. И всё это казалось частью какого-то плана, существовавшего задолго до нашего знакомства.

Я закрыла документ.

За окном темнело море. В его чёрной поверхности едва отражались огни набережной.Я подумала, что завтра обязательно позвоню Нине. Попрошу рассказать о пожаре всё, что она помнит. Найду старые документы. Если понадобится, съезжу в городской архив.Мне нужно было понять, с кем я имею дело. И почему Александр Северин так отчаянно хотел оказаться частью моей жизни.

Я уже собиралась убрать телефон, когда пришло ещё одно сообщение. На этот раз короткое.Без приветствия.

Без подписи.

«И ещё кое-что. Прошу вас не считать моё предложение благотворительностью. У меня есть личная заинтересованность в этом проекте. О её характере мы поговорим отдельно».

Я перечитала его дважды. Затем медленно опустила телефон на стол. Это было первое честное предупреждение, которое он мне дал.

Я ещё не знала, что следовало отнестись к нему гораздо серьёзнее. Не знала, что через несколько недель буду стоять рядом с этим мужчиной перед десятками камер, улыбаться незнакомым людям и чувствовать на талии его ладонь. Не знала, что начну узнавать его настроение по едва заметным изменениям дыхания. Что однажды усну рядом с ним, впервые за долгое время не боясь завтрашнего дня. Что полюблю его. И что именно любовь сделает правду настолько невыносимой.

В тот вечер я знала лишь одно. Александр Северин вернулся в отель, где двадцать лет назад погибла его сестра. И почему-то ему была нужна именно я.