Восьмая сестра

Она прошла парк из конца в конец четыре раза.

Она шла медленно, иногда останавливалась, иногда присаживалась завязать шнурок, и за два с половиной часа отметила в телефоне девятнадцать точек.

Она искала не вход. Она искала воздух.

Любое подземное сооружение, в котором что-то работает, дышит. Оно берёт воздух и отдаёт воздух, и у него есть приточные и вытяжные устройства, и их нельзя спрятать: их можно замаскировать под что угодно — под скульптуру, под решётку в газоне, под часть фундамента, под урну, — но они должны выходить на поверхность, и воздух из них идёт не той температуры, что снаружи.

В августе, в семь утра, при плюс семнадцати, это видно.

Варвара нашла четыре.

Первая: решётка в бетонной обойме, два на полтора метра, в северной части, за амфитеатром, в густом кустарнике, закрытая сверху деревянным настилом, по которому ходят. Воздух шёл вверх, слабый, ровный, и был холоднее наружного градусов на шесть; над решёткой при таком воздухе должна была бы собираться влага, и она собиралась: доски настила над самой решёткой были темнее.

Вторая: за зданием филармонии, в облицованной камнем стенке, прямоугольное отверстие с жалюзи, замазанными той же краской, что и камень. Воздух шёл внутрь. Приток.

Третья: в самой южной части, ближе к набережной, под склоном холма — бетонная конструкция, которую парк честно использовал как основание скамейки. На ней сидели люди и фотографировались. Из щели под скамейкой шёл воздух, и Варвара просидела на этой скамейке двадцать минут, положив руку на бетон.

Бетон был холодный.

В августе, в десять утра, на солнце, бетон был холодный, как в погребе.

Четвёртая была самая интересная.

Она была в стороне от парка — не в парке, а на Москворецкой набережной, в тридцати метрах от воды, в гранитном парапете: чугунная решётка на уровне тротуара, круглая, диаметром около шестидесяти сантиметров, какие ставят над ливнёвкой. Над ней лежал обычный городской мусор: пара пробок, окурки, бумажка от мороженого.

Варвара присела и завязала уже завязанный шнурок.

Из решётки шёл воздух.

Он шёл вверх, он был холоднее наружного градусов на восемь, и он имел запах.

Варвара знала этот запах.

Это не был запах канализации, подвала, плесени или реки. Это был запах холодильного машинного зала: металл, масло, сухая пыль с нагретых обмоток и слабая кислая нота антифриза. Так пахнет в компрессорной любого большого холодильника, и так пахло в холодном блоке под Рузой в декабре двадцать шестого года, и Варвара в декабре двадцать шестого года этот запах запомнила навсегда, потому что тогда ей было очень страшно.

Она сидела на корточках у решётки на Москворецкой набережной, в тридцати метрах от воды, на расстоянии трёхсот десяти метров от трансформаторной подстанции номер тысяча сто сорок два, и дышала.

Потом достала телефон и сфотографировала решётку.

Потом вынула из рюкзака обычный медицинский термометр на спирту — не электронный, электронный тут был хуже, — положила его на решётку, прикрыла сверху ветровкой и подождала восемь минут.

Одиннадцать градусов.

Снаружи было девятнадцать.

Варвара убрала термометр, встала и пошла по набережной в сторону моста, и на ходу написала сообщение Гоше:

«Четыре точки. Одна с запахом. Нужен анемометр, логгер на три суток и твои умные руки. Сегодня в семь у Марфы Семёновны».

Гоша ответил через девять секунд:

«анемометр есть. логгеров 6. руки умные есть но одни»

Потом ещё:

«варвара николаевна а что вы нашли»

Варвара остановилась на набережной и посмотрела на парк.

Было двадцать минут одиннадцатого, и парк уже наполнялся: по холмам шли люди, кто-то вёл за руку ребёнка, кто-то фотографировал стеклянную кору, на амфитеатре сидели и завтракали из пакета. По мосту, который висел над рекой и обрывался в воздухе, шла, наверное, сотня человек.

Под ними, на глубине от восьми до двадцати метров, работало сто восемьдесят киловатт.

«Дом, — написала Варвара. — Который не построили».

* * *

Мост она всё-таки прошла.

Он был странный и очень хороший. Он выходил с парка над набережной, перелетал её, уходил над водой и там кончался — не упирался ни в что, просто кончался широкой площадкой с перилами, за которыми была река и вид на Кремль.

Варвара дошла до конца и встала у перил.

Справа и слева от неё стояли люди и фотографировались. Девушка в жёлтом просила парня снять её «вот отсюда, чтобы сзади был собор». Мужчина лет шестидесяти в панаме объяснял мальчику, что вот здесь была гостиница, самая большая в Европе, и что он в ней один раз был, в восемьдесят втором году, на этаже у них стоял телевизор в коридоре.

Варвара посмотрела вниз.

Под мостом была вода, серо-зелёная, с рябью, и в ней отражалось небо.

Она подумала про проходчика Гуляева, которого нашла в фонде управления строительства три дня назад: Степан Фомич, двадцать девять лет, умер второго февраля пятьдесят третьего года в четыре часа десять минут, острая сердечная недостаточность.

Он работал в штольне в двухстах двадцати метрах от этого места, и сорок лампочек из сорока горело двадцать шесть, и ему в сентябре пятьдесят второго на инструктаже рассказали, как она выглядит.

— Высокая, — сказала Варвара вслух. — В белом. Волосы как в воде.

— Простите? — сказала женщина рядом.

Варвара обернулась.

Женщина была лет сорока, в соломенной шляпе, с телефоном в руке.

— Извините, — сказала Варвара. — Я сама с собой.

— А, — сказала женщина. Она явно хотела спросить ещё что-то и не решалась, и потом решилась: — Вы не могли бы нас сфотографировать? Нас трое, а руки короткие.

— Могу, — сказала Варвара.

Она сфотографировала их — женщину, её мужа и их сына лет двенадцати — на фоне реки и Кремля, и сделала четыре кадра, потому что в первых двух мальчик моргнул, и отдала телефон, и женщина посмотрела и сказала: «Ой, хорошо как», и они пошли.

Варвара постояла ещё минуту.

Потом пошла назад по мосту, и на середине достала телефон и написала Морозовой:

«Ева. Сколько человек в день проходит по парку в августе».

Морозова ответила через четыре минуты:

«По открытым данным — до 40 тысяч в выходной, 15–20 в будни. Зачем?»

Варвара стояла на мосту и смотрела на деревянный настил северной части, под которым была первая решётка.

«Затем, — написала она, — что если шахта номер три когда-нибудь потечёт как следует, у нас будет не дело, а катастрофа».

Морозова ответила одним словом.

«Потечёт?»

Варвара убрала телефон в карман и пошла к выходу, и по дороге ей навстречу поднималась экскурсия — человек двадцать, в основном пожилые, с наушниками на шнурках, — и впереди шла девушка лет двадцати четырёх, маленькая, в зелёной жилетке с эмблемой парка, с микрофоном у щеки, и говорила, оборачиваясь на ходу:

— …а вот под этим холмом, уважаемые гости, лежит стилобат гостиницы «Россия», а под ним — ещё кое-что, и про это кое-что я вам расскажу на следующей точке, потому что здесь шумно и вы мне не поверите…

Варвара сделала два шага и остановилась.

Экскурсия прошла мимо, обтекая её с двух сторон.

Варвара развернулась и пошла за ней.

Глава 4. Соня

Экскурсоводшу звали Соня.

Варвара узнала это через сорок минут, потому что Соня сама сказала группе: «Меня зовут Соня, если вы меня потеряете, ищите зелёную жилетку, я маленькая, но громкая».

Она действительно была громкая. У неё был голос, который ставят не в институте, а на работе: она говорила сильно, с нажимом на нужном слове, и умела замолчать посередине фразы так, что двадцать человек замирали.

Варвара шла с группой, держась сзади, и слушала.

Соня рассказывала правильно. Она рассказывала про постановление сорок седьмого года, про восемь зданий, про то, что седьмое — на Воробьёвых горах, университет, а восьмое должно было стоять здесь. Про архитектора Чечулина. Про котлован. Про то, что стальной каркас разобрали и часть металла ушла на стадион в Лужниках — тут группа ахнула, и Соня дала паузу ровно на столько, на сколько надо.

Потом про гостиницу. Про три тысячи сто восемьдесят два номера. Про пожар семьдесят седьмого года. Про снос.

А потом остановилась на дорожке у склона, собрала группу кольцом и сказала:

— А теперь то, из-за чего я вас сюда привела. — Пауза. — Уважаемые гости, у этого места есть легенда. Я обязана сказать, что это легенда, и что администрация парка относится к ней юмористически, и что я с администрацией согласна. Сказала. — Вторая пауза, короче. — Теперь слушайте.

И рассказала.

Варвара стояла и слушала её изложение.

Оно было такое:

С сорок девятого года, когда забивали сваи, рабочие стройки видели женщину. Высокую, выше обычного человека, в чём-то длинном и белом. Её видели в котловане, потом в штольнях, потом, когда стройку бросили, её видели сторожа на пустыре. Когда строили гостиницу — видели строители. Когда гостиница работала — видели горничные, слесари, лифтёры. Когда гостиницу снесли — видели рабочие сноса. Когда открыли парк — видят охрана и садовники.

Её называют восьмая сестра, потому что высоток семь, а она — та, которой не дали подняться.

Увидеть её издалека — ничего. Увидеть близко — плохо.

— А что значит «плохо»? — спросила женщина из группы.

— А это я вам не скажу, — сказала Соня. — Потому что если я вам скажу, вы мне не поверите, и будете правы. Поэтому я вам скажу другое. — Она обвела группу глазами. — Я работаю в парке третий год. Я собираю эту легенду как коллекцию. У меня записано тридцать один рассказ от живых людей, которые говорят, что видели её сами.

Группа загудела.

— Тридцать один, — повторила Соня. — С пятьдесят третьего года по двадцать пятый. Самому старому рассказчику было девяносто четыре, самому молодому двадцать два. Они друг друга не знают и жили в разных местах. — Пауза. — И теперь я вам скажу то, из-за чего я вообще этим занялась. Уважаемые гости, у меня в этих тридцати одном рассказе совпадает семь деталей из девяти. Семь. Из девяти.

Она подняла палец.

— Люди так не врут, — сказала Соня. — Я три года слушаю городские легенды, у меня их двести. Когда люди врут или путают, у них совпадает две детали, максимум три. Семь не совпадает никогда. — Пауза. — Вот это и есть самое интересное в этой истории. Не женщина. А то, почему все рассказывают одинаково.

И пошла дальше, и группа пошла за ней, переговариваясь.

Варвара стояла на дорожке.

* * *

Она подошла к Соне через двадцать минут, когда группа разошлась, а Соня сидела на бортике у фонтанчика, сняв жилетку, и пила воду из бутылки.

— Соня.

— Да? — Соня подняла голову и прищурилась. — Вы из группы?

— Я шла с вашей группой, — сказала Варвара. — Я не из группы.

— Это как?

— Я к вам пришла, а не к парку, — сказала Варвара.

Соня опустила бутылку.

Она была совсем маленькая — метр пятьдесят пять, может, — с короткими тёмными волосами и крупным, слишком крупным для такого лица носом, который ей очень шёл. У неё были очень внимательные глаза.

— Вы журналистка? — сказала она.

— Нет.

— С телевидения?

— Нет.

— Тогда вы из этих, — сказала Соня, и в голосе у неё появилась усталость. — Из уфологов. Или из этих, которые «энергетика места». Знаете, я вам сразу скажу, чтобы не тратить время: я к вам не поеду, я с вами не запишусь и я вам свои тридцать один рассказ не отдам. Я их три года собирала, и вы из них сделаете передачу про портал.

— Соня, — сказала Варвара. — Меня зовут Варвара Николаевна. Я работаю в архиве.

Соня молчала.

— В каком архиве?

— В закрытом, — сказала Варвара. — И я вам сейчас скажу одну вещь, и вы либо встанете и уйдёте, либо мы поговорим. — Пауза. — Вы сказали группе: совпадает семь деталей из девяти, и люди так не врут. Вы правы. Люди так не врут.

— Ну да, — сказала Соня. — Поэтому я и говорю, что это интересно.

— Люди так не врут, — сказала Варвара. — Но людям так рассказывают.

Соня очень медленно поставила бутылку на бортик.

— В каком смысле, — сказала она.

— В сентябре пятьдесят второго года, — сказала Варвара, — на объекте, который копал котлован, провели инструктаж для личного состава. Пришёл человек из управления, в пальто, и полтора часа рассказывал про восьмую сестру. Он описал её внешность: высокая, в белом, волосы как в воде. Проходчик Гуляев в тот день громче всех смеялся и сказал на обеде: «ну и напугали, тётка в простыне». — Варвара сделала паузу. — Второго февраля пятьдесят третьего года он её увидел на сто восьмидесятом пикете. И описал её теми же словами, которыми ему её описали за пять месяцев до этого. И в ту же ночь умер.

Соня сидела на бортике фонтанчика и смотрела на Варвару сверху вниз, хотя сидела, а Варвара стояла.

— Вы это откуда? — сказала она.

— Из дела, — сказала Варвара. — Оно лежит в подвале, в котором я работаю, и ему семьдесят четыре года.

Соня взяла бутылку, отпила, поставила.

Потом сказала:

— Семь деталей из девяти.

— Да.

— Потому что всем девяти… то есть всем тридцати одному — рассказали заранее одно и то же.

— Это моя версия, — сказала Варвара.

— Это не версия, — сказала Соня. — Это ответ.

Она вдруг встала, подняла жилетку с бортика и не надела, а стала её сворачивать, очень аккуратно, рукав к рукаву, и Варвара поняла, что ей надо что-то делать руками.

— Я три года, — сказала Соня. — Я три года, Варвара Николаевна. Я ездила в Нижний к одной бабушке. Я три раза ездила в Сергиев Посад. Я одного дядьку в Балашихе полгода уговаривала. И я три года думала, что у меня в руках что-то настоящее, потому что оно же не бьётся: тридцать один человек, разные годы, одинаковые детали. — Она подняла глаза. — А вы мне говорите, что это просто инструктаж.

— Я вам говорю, что инструктаж был в пятьдесят втором, — сказала Варвара. — Я не говорю, что он объясняет всё.

— А что он не объясняет?

Варвара посмотрела на склон холма, за которым стоял амфитеатр и под которым лежало то, что лежало.

— Он не объясняет, почему тридцать один человек из тридцати одного рассказывает это шёпотом, — сказала она. — И он не объясняет, почему те, кто видел её вблизи, умирают.

Соня перестала сворачивать жилетку.

— Так они правда умирают? — сказала она тихо.

— Соня, — сказала Варвара. — У меня к вам четыре вопроса, и один из них неприятный. Можно?

— Можно.

— Первый. Ваши тридцать один рассказ записаны?

— На телефон. И расшифрованы. У меня таблица.

— Второй. В таблице есть даты и места?

— Есть. Числа иногда примерные, люди не помнят. Места точные, я специально добивалась.

— Третий. — Варвара сделала паузу. — Сколько из этих тридцати одного человека живы?

Соня открыла рот и закрыла.

— Я... — сказала она. — Я не знаю. Я не проверяла. Я с некоторыми не общалась года два.

— Четвёртый, — сказала Варвара. — Неприятный. — Пауза. — Соня, вы её сами видели?

Соня очень долго молчала.

Мимо прошла женщина с коляской. В фонтанчике шумела вода.

— Нет, — сказала Соня.

— Соня.

— Нет, — повторила Соня. — Я не видела. — Пауза. — Я два раза видела, как кто-то выходил из-под земли.

Варвара не шевельнулась.

— Где, — сказала она.

— У набережной, — сказала Соня. — Внизу, у парапета. Там круглая решётка в тротуаре, как ливнёвка. — Она посмотрела Варваре в лицо и вдруг быстро сказала: — Вы знаете, где это, да? Вы уже там были. У вас лицо изменилось.

— Я там была сегодня в девять двадцать, — сказала Варвара. — Соня, расскажите мне про оба раза подробно. Не спеша. С самого начала.

— Прямо здесь?

— Здесь шумно, — сказала Варвара. — Вы когда заканчиваете?

— В шесть.

— В шесть на Китайгородском проезде стоит серая «Волга» двадцать четвёртой модели, — сказала Варвара. — За рулём будет старик семидесяти пяти лет, его зовут Сергей Семёнович. Он вас привезёт туда, где мне работать удобнее.

Соня посмотрела на неё.

— Варвара Николаевна, — сказала она. — Я очень трусливая. Я хочу это сразу сказать, чтобы потом не выяснилось.

— Это хорошо, — сказала Варвара.

— Почему?

— Потому что храбрые у меня уже были, — сказала Варвара. — Они плохо кончили.

Глава 5. Дело № 118. Лифт