Протокол Медуза

— Чьи?

— Того, кто вправе их давать, — сказал Лебедев. Просто. — Мы служим стране. Не человеку, не партии, не ведомству. Стране. Нас создали в пятьдесят третьем году, когда стало ясно, что есть дела, которые никто другой не возьмёт. Потому что не поверит. Или потому что испугается. Или потому что не поймёт, с чем имеет дело.

— Какие дела?

Лебедев кивнул на дверь. На зал за ней. На три яруса стеллажей.

— Вот такие, — сказал он. — Сорок одна тысяча папок. Предатели, которых нельзя судить открыто. Вещи, которые нельзя показывать. Люди, которые видели то, чего видеть нельзя. Места, где пропадают. — Он помолчал. — И то, чему у нас до сих пор нет объяснения. Таких папок — четыре тысячи двести. Мы их держим на третьем ярусе. Отдельно.

Варвара вспомнила надпись над аркой. «Всё имеет объяснение». И ниже, гвоздём: «Почти».

— Зачем я вам? — спросила она.

Лебедев не ответил. Открыл ящик стола. Достал оттуда маленький прозрачный пакет с застёжкой — такие используют для улик. Положил на сукно. Подвинул к ней.

В пакете лежала стеклянная медуза.

Размером с крупную бусину. Прозрачный купол, чуть голубоватый. Тонкие стеклянные нити внизу, закрученные спиралью. И внутри купола — крошечная красная точка.

Варвара не шевельнулась.

Рука сама потянулась к груди. Под свитером, под рубашкой — шнурок. Медуза. Тёплая. На месте.

Она медленно достала её. Положила на сукно рядом с пакетом.

Две медузы. Одинаковые. До последней нити.

— Двадцать шестого октября, — сказал Лебедев, — у себя на даче в Валентиновке умер Борис Тихонович Ушаков. Восемьдесят один год. Бывший начальник отдела министерства. В восемьдесят седьмом он возглавлял одну комиссию. — Голос был ровный. — Его нашла соседка. Он сидел в кресле на веранде. С открытыми глазами. Тело было твёрдым, как дерево. Не трупное окоченение — что-то другое. Лицо… — Лебедев помолчал. — У меня есть фотографии. Я не буду вам их сейчас показывать. Скажу только, что так выглядит человек, который увидел что-то, чего не мог вынести. В правой руке, в кулаке, у него была вот эта медуза.

— Это не единственная, — сказала Варвара. Не спросила.

— Второго ноября, — сказал Лебедев, — в своей квартире на Фрунзенской набережной — Лев Маркович Розен. Семьдесят восемь. Химик-токсиколог. Тридцать лет в том же институте, что и ваш отец. Нашла дочь. В ванной. Сидел на краю ванны, в халате. Глаза открыты. Тело твёрдое. Медуза — в кулаке. — Пауза. — Седьмого ноября, позавчера, — Анатолий Петрович Крылов. Семьдесят шесть. Наш оперативник. В восемьдесят шестом он был в Севастополе рядом с вашим отцом. Квартира в Сокольниках. Нашли утром. Стоял у окна. Стоял, Варвара Николаевна. Мёртвый. Опираясь лбом о стекло. Медуза — в руке.

Варвара смотрела на две стеклянные медузы на зелёном сукне.

— Вскрытие? — спросила она.

— Три вскрытия, — сказал Лебедев. — Три разных эксперта. Причина смерти — остановка сердца. Мышцы — в состоянии, которого никто из них раньше не видел. Как будто все сразу, одновременно, сократились до предела и не расслабились. Ни одного известного яда. Ни одного следа укола. Ни одного следа взлома. Ни одного постороннего на камерах. — Он чуть пожал плечами. — Официально — три пожилых человека умерли от сердечной недостаточности. Полиция открыла и закрыла. Почти закрыла. Там есть одна следователь, она не закрывает. Морозова. Вы с ней познакомитесь.

— Откуда эти медузы? — спросила Варвара. Голос звучал чужим. — Отец сказал — это подарок. Только мне.

Лебедев долго молчал.

— Их было восемь, — сказал он. — Восемь штук. Их сделал в восемьдесят шестом году один стеклодув в Севастополе. Старый мастер, он работал при институте, выдувал колбы и реторты для лабораторий. Ваш отец заказал ему восемь медуз. — Пауза. — Он раздал их людям, с которыми работал в одном деле. Восемь человек. Как знак. Как обещание, что они никогда не забудут того, что видели.

— Какого дела?

Лебедев взял со стола папку. Тонкую. Серую. Перевязанную тесёмкой. На обложке — штамп, выцветший до бледно-фиолетового: «Совершенно секретно. Особая папка». И номер. Чернилами. От руки.

«№ 214».

И ниже, тем же почерком:

«Морская оса».

— Вот этого, — сказал Лебедев. И положил папку перед ней. Рядом с медузами.

— У нас есть правило, — сказал он. — Ему семьдесят три года. Каждый новый сотрудник Отдела, прежде чем получить первое дело, читает архив. Не весь, конечно. Весь не прочитать и за три жизни. Те дела, которые ему выберет начальник. — Он смотрел на неё. — Потому что в нашей работе ничего не бывает в первый раз. Всё, что происходит сегодня, когда-то уже происходило. Тот, кто не знает архива, будет делать ошибки, которые уже сделали до него.

— А первое дело?

— Оно у вас уже есть, — сказал Лебедев. — Три мёртвых старика с медузами в кулаках. Это ваше дело, Варвара Николаевна. Первое. — Пауза. — Вы будете читать — и работать. Одновременно. Днём — по городу. Ночью — здесь. Марфа Семёновна будет приносить вам папки. По одной. В том порядке, который я назначу.

— Почему не все сразу?

Лебедев чуть улыбнулся. Устало.

— Потому что если вы прочитаете всё сразу, — сказал он, — вы будете знать ответ раньше, чем зададите вопрос. А в нашем деле важно не знать ответ. Важно правильно спросить.

Варвара смотрела на папку.

«№ 214. Морская оса».

— Мой отец там есть? — спросила она.

— Ваш отец там есть, — сказал Лебедев. — На каждой странице.

Он встал. Медленно, держась за край стола. Подошёл к сейфу. Открыл — ключом, который висел у него на шее на тонкой цепочке. Достал оттуда что-то маленькое и положил перед ней.

Ключ. Латунный. Старый. С биркой из картона. На бирке — номер: «7».

— Ваш кабинет, — сказал Лебедев. — Седьмой. Тридцать один год он стоял запертым. — Пауза. — В девяносто пятом, после пожара, я вывез из института рабочий стол вашего отца. Со всем, что было в ящиках. Тетради, календарь, бумаги, даже пепельницу. Институт был рад от этого избавиться. Мы поставили стол сюда. Как вещественное доказательство по делу, которое официально не открывали. — Ещё пауза. — Я не знаю, что вы там найдёте. Может, ничего. Он был аккуратным человеком.

Варвара взяла ключ.

Он был холодный и тяжёлый.

— Пётр Аркадьевич, — сказала она. — Что случилось с моим отцом?

Лебедев стоял у сейфа. Спиной к ней. Худая спина в слишком широком пиджаке.

— Читайте, — сказал он. Не оборачиваясь. — Я обещал рассказать. Я расскажу. Но не сразу. Сначала — двести четырнадцатое. Потом — то, что я скажу дальше. — Он помолчал. — Если я расскажу сейчас, вы не поверите. А если прочитаете — поверите. Это разница, Варвара Николаевна. Для нас — очень большая.

Глава 3. Кабинет номер семь

Кабинет номер семь был в конце коридора, за поворотом, там, где лампы в сетчатых плафонах висели реже и свет становился жёлтым и ровным, как в старых поликлиниках.

Варвара вставила ключ. Замок не хотел поворачиваться — тридцать один год. Она надавила ладонью на головку ключа, мягко, без рывка, как учила Бабушка: замок не ломают, замок уговаривают.

Щёлкнуло.

Дверь открылась.

Маленькая комната без окон. Три шага в ширину, четыре в длину. Бетонный пол, крашеный суриком. Стены в масляной краске цвета топлёного молока, облупившейся у плинтуса. Голая лампочка под потолком — Варвара щёлкнула выключателем, и лампочка загорелась, и это было странно: кто-то тридцать один год платил за электричество в комнате, куда никто не входил.

Посередине стоял стол.

Не казённый. Не такой, как у Лебедева, — тяжёлый, с зелёным сукном. Обыкновенный письменный стол из светлого дерева, с царапинами, с кругами от горячих стаканов, с чернильным пятном на левом углу. Институтский. Из тех, что в шестидесятые делали на мебельной фабрике по сто тысяч штук в год и расставляли по лабораториям от Калининграда до Владивостока.

Отцовский.

Варвара стояла на пороге и смотрела на него.

Она двадцать пять лет училась входить в чужие комнаты. Входить так, чтобы потом никто не вспомнил, что кто-то входил. Бабушка в усадьбе под Ярославлем ставила ей на пол разбросанные листы бумаги и говорила: пройди и не сдвинь. Варвара проходила. Бабушка насыпала на паркет манку тонким слоем и говорила: пройди и не оставь следа. Варвара оставляла — первые полгода оставляла, потом перестала.

Сейчас она стояла на пороге и не могла шагнуть.

На столе лежала пыль. Ровным серым слоем, одинаковой толщины, какая бывает только там, где воздух годами не движется. Пыль лежала на настольной лампе с зелёным жестяным абажуром. На стеклянной пепельнице, в которой было три окурка «Явы», смятых одинаково — в середину, большим пальцем. На стопке бумаг, придавленной куском белого камня. На перекидном календаре.

Варвара вошла. Закрыла за собой дверь.

Села за отцовский стол.

Стул был деревянный, с гнутой спинкой, и он скрипнул под ней, и Варвара вздрогнула от этого скрипа, потому что это был звук, которого она не слышала тридцать один год, но который узнала сразу: отец сидел на кухне в Гончарном переулке на таком же стуле, и он скрипел вот так, когда отец откидывался назад и говорил маме: «Нина, ну что ты».

Она положила руки на стол. На пыль. Ладонями вниз.

Так сидел Лебедев в своём кабинете. Так, оказывается, сидела она.

Календарь был раскрыт.

Перекидной, на металлической пружине, с подставкой из серого пластика. Такие стояли в каждом кабинете каждого института страны. Варвара наклонилась к нему, стараясь не дышать на пыль.

«14 апреля 1995. Пятница».

И на белом поле листка — карандашом, косо, торопливо, отцовским почерком, который она узнала раньше, чем прочитала:

«18:00. Склад. О. — ? Если не вернусь — П. А.»

Варвара читала эту строчку долго.

«18:00. Склад». В шесть вечера он должен был быть на складе. На Шмитовском проезде. Взрыв случился около шести. Диктор в телевизоре сказал — около шести вечера.

«Если не вернусь — П. А.» Пётр Аркадьевич. Значит, он знал, что может не вернуться. Значит, он шёл на склад, понимая, что это опасно, и оставил записку человеку, которого звали Пётр Аркадьевич, и этот человек через десять дней пришёл к ним в квартиру в Гончарном переулке и сидел с мамой на кухне, и мама потом плакала без звука.

«О. — ?»

Буква. С точкой. И вопросительный знак.

Варвара достала из кармана телефон. Сфотографировала листок. Увеличила. Смотрела.

Почерк был торопливый, но отец не торопился, когда писал «О.» — буква была выведена отдельно, крупнее остальных, и нажим на ней был сильнее, и вокруг неё было пустое место, как будто он написал её первой, а потом дописывал остальное вокруг.

Он не знал, что это значит. Он написал букву и поставил вопрос. Он шёл на склад, чтобы узнать.

Варвара положила телефон. Осторожно, двумя пальцами, перевернула листок календаря назад.

«13 апреля. Четверг». Пусто.

«12 апреля. Среда». «Розен — 14:00, лаб.»

«11 апреля. Вторник». «Т. — годовщина. Цветы».

Варвара остановилась.

«Т. — годовщина. Цветы».

Одиннадцатое апреля. Она не знала этой даты. У мамы день рождения был в сентябре. У бабушки — в декабре. У мамы мамы — Варвара вообще не знала, она умерла до её рождения.

«Т.»

Она перевернула ещё. «10 апреля». Пусто. «9 апреля». «В поликл. с Аришей, 9:30». Варвара вспомнила: весной девяносто пятого у неё болело горло, и отец отвёл её к врачу, и в поликлинике пахло хлоркой, и отец купил ей после петушка на палочке у метро, и мама потом ругалась, потому что от петушка на палочке у детей портятся зубы.

Она перелистала назад до января. Записи были такие же: лаборатория, фамилии, время, бытовое. «Шины — поменять». «Нине — сапоги, р. 37». «Склад — инвент. 20-е числа». «Шаталов — 19:00, Сретенка».

Шаталов.

Варвара сфотографировала и этот листок.

Потом вернула календарь на четырнадцатое апреля. Поставила ровно, как было.

Ящиков в столе было три, слева, один под другим.

Верхний открылся сразу. Внутри лежали ручки — шариковые, с жёваными колпачками, штук восемь. Карандаши. Деревянная линейка. Стирательная резинка, твёрдая, как камень. Скрепки в жестяной коробочке от грузинского чая. Пачка «Явы», початая, с четырьмя сигаретами. Коробок спичек. Таблетки от головной боли в бумажной упаковке с выцветшей надписью. Пуговица от пиджака. Два билета в кино — «Иллюзион», декабрь восемьдесят девятого, два ряда, два места рядом.

Варвара смотрела на эти два билета дольше, чем на всё остальное.

Декабрь восемьдесят девятого. Она родилась в октябре восемьдесят восьмого. Значит, маме было с кем оставить годовалую Варю, или мама ходила в кино с отцом, оставив её бабушке. Или отец ходил в кино не с мамой.

Она положила билеты обратно. Точно туда, где они лежали.

Средний ящик был набит бумагой.

Варвара вынимала её по частям и раскладывала на столе, на пыли. Институтские бланки. Пропуска. Квитанции. Инвентарные описи с лиловыми печатями. Копии приказов — «О переводе», «О продлении допуска», «О премировании по итогам». Какие-то графики на миллиметровке. Таблицы цифр без заголовков. Всё казённое, бессмысленное, мёртвое, как сброшенная кожа.

И посередине — тетрадь.

Общая. Девяносто шесть листов. Коричневая клеёнчатая обложка. На обложке — наклейка с рамкой, и в рамке, чернилами: «Волков Н. А. Рабочая. № 14. Начата 3.02.95».

Варвара открыла её.

Почерк — мелкий, убористый, с наклоном вправо. Строчки плотные, без полей. Половина — формулы, которых Варвара не понимала: буквы, цифры, стрелки, шестиугольники колец, подчёркивания в два слоя. Половина — слова.

Она пролистала до конца.

Последняя запись была на тридцать первой странице. Дальше — чистые листы.

Дата: 13 апреля 1995 г.

«Был в складском корпусе второй раз за неделю. Прошёл по описи. По описи — всё закрыто и законсервировано с 87-го.

В секции В, в дальнем отсеке, работает холод. Своя линия. Компрессор новый, не наш, импортный, поставлен не раньше 92-го. Дверь — новая. Замок — новый. На двери пломба нашего института, но номер пломбы в журнале отсутствует.

Я спросил у Гриши из АХО, кто ставил компрессор. Гриша сказал: приезжали в 92-м, бумаги были в порядке, я не вникал.

По акту от 9.03.87 всё, что было по теме, уничтожено. Я этот акт видел. Я его помню. Под ним шесть подписей.

Под акт должен быть подшит протокол уничтожения с подписями комиссии и датой. Протокола нет. Я смотрел в институтском экземпляре: его нет и там. Акт есть, протокола нет.

Значит, 9.03.87 ничего не уничтожали.

Значит, оно там. В секции В. За новой дверью, под холодом, который кто-то оплачивает с 92-го года.

Я не знаю, кому об этом сказать так, чтобы человек на том конце не оказался тем, кто это оплачивает.

П. А. — да. Ему скажу. Он не из института.

Но сначала я хочу знать, сколько там. Опись должна быть. Опись ведёт тот, кто платит за холод.

Завтра в 18:00 придёт приёмщик. Гриша сказал — раз в месяц приезжает человек, забирает что-то малое, подписывает за институт. Гриша видел его подпись. Гриша говорит — Олег. Фамилию не помнит, по бумагам не проверял, бумаги не наши.

Олега нет в штате. Я проверил по всем трём отделам кадров, за все годы. Олега нет.

Приду раньше. Посмотрю.»

Варвара сидела неподвижно.

Лампа над головой гудела тихо, на одной нотке.

Она перечитала последние пять строк. Потом ещё раз.

«Гриша говорит — Олег. Фамилию не помнит».

«Олега нет в штате. Я проверил по всем трём отделам кадров, за все годы. Олега нет».

Она закрыла тетрадь. Положила ладонь на коричневую клеёнчатую обложку.

Отец пришёл на склад в шесть вечера четырнадцатого апреля тысяча девятьсот девяносто пятого года, чтобы посмотреть на человека, которого не было ни в одних документах.

В восемнадцать часов с минутами на складе взорвался газовый баллон.

Варвара открыла нижний ящик.

Он был глубокий и почти пустой.

На дне лежала картонная коробка. Небольшая, из тех, в которых продавали конфеты, — «Птичье молоко», Варвара узнала рисунок, выцветший до серого. Коробка была перевязана суровой нитью, крест-накрест.

Варвара развязала нить.

Внутри, в ватном гнезде, лежали две стеклянные медузы.

Прозрачные купола, чуть голубоватые. Тонкие нити внизу, закрученные спиралью. Внутри каждого купола — крошечная красная точка.

Одна была целая.

У второй нижняя нить была отколота. Скол старый, замутившийся, со сглаженными краями — такой скол бывает, когда вещь с трещиной долго носят в кармане и трут ладонью.

Варвара достала из-под свитера свою. Положила рядом.

Три.

Она сидела за отцовским столом и смотрела на три стеклянные медузы на зелёной картонной коробке из-под конфет.

Лебедев сказал: их было восемь. Их сделал в восемьдесят шестом году стеклодув в Севастополе. Отец заказал восемь и раздал людям, с которыми работал в одном деле.

Восемь. Отец — одну из восьми. Значит, своя у него была одна. Значит, это, — Варвара осторожно тронула мизинцем медузу с отколотой нитью, — чья-то чужая.

Чья-то, кто больше не мог её носить.

Под ватой, на дне коробки, лежала фотография.

Чёрно-белая, маленькая, шесть на девять, с зубчатым краем. На обороте, чернилами: «Херсонес, июнь 86».

Варвара перевернула её.

Каменные колонны на фоне моря. Базилика — она видела такие на открытках. Солнце высоко, тени короткие, значит, полдень. У колонны стоят двое.

Женщина — невысокая, худая, в светлом сарафане, с тёмной косой, перекинутой на грудь. Лицо смазано — она повернула голову в момент съёмки, и остался только овал и тёмное пятно глаз. Смеётся: видно по плечам.

И отец.

Высокий, сутулый, в закатанной по локоть рубашке. Тридцать лет. Острый подбородок. Смотрит не в объектив — на неё.

Варвара положила фотографию на стол рядом с медузами.

«11 апреля. Т. — годовщина. Цветы».

Она закрыла глаза. Открыла.

Тридцать восемь лет. Двенадцать лет службы. Сорок три легенды. Вена, Стамбул, Бейрут, Измир. Она умела входить в комнаты и не оставлять следа. Она умела в сорок секунд стать уборщицей, вдовой, переводчицей, сестрой милосердия. Она умела по тому, как человек держит чашку, сказать, в какой стране он учился.

Она сидела в комнате без окон на минус первом этаже дома на Котельнической набережной и впервые в жизни не знала, что делать с тем, что лежало перед ней на столе.

Телефон стоял на краю стола, справа от лампы.

Варвара заметила его только теперь. Старый, чёрный, эбонитовый, с наборным диском и витым шнуром, уходящим в дырку в плинтусе. ВЭФ, рижский, шестидесятых годов. На диске, в середине, под мутным целлулоидом, — бумажный кружок, и на нём от руки: «7-14».

Он был под пылью, как всё остальное.

Варвара сняла трубку.

Поднесла к уху.

Ничего. Ни гудка, ни шороха, ни того далёкого свиста, который бывает на мёртвых линиях. Пустота. Трубка была холодная и тяжёлая, как камень.

Она положила её обратно.

Собрала бумаги со стола, сложила в том порядке, в котором вынимала, убрала в средний ящик. Тетрадь номер четырнадцать не убрала — положила перед собой. Три медузы вернула в коробку — свою оставила при себе, надела. Коробку с двумя завязала суровой нитью. Фотографию положила в тетрадь, между последней записью и первым чистым листом.

Потом открыла папку номер двести четырнадцать и развязала тесёмку.

* * *

Она читала четыре часа.

В половине третьего ночи в коридоре послышались шаги — медленные, шаркающие — и в дверь постучали. Марфа Семёновна принесла чай в стакане с подстаканником и бутерброд с сыром на блюдце.

— Пётр Аркадьевич лёг, — сказала она. — Велел передать: не читайте всё за одну ночь, оно не убежит.

— Спасибо.

Марфа Семёновна поставила стакан на стол. Посмотрела на тетрадь. На коричневую клеёнчатую обложку.

— Четырнадцатая, — сказала она.

Варвара подняла голову.

— Вы знаете?

— Я их все пронумеровала, — сказала Марфа Семёновна. — Когда стол привезли, в мае девяносто пятого. Тетрадей было четырнадцать. Я их описала и сложила обратно в ящик. — Пауза. — Тринадцать я потом отдала Петру Аркадьевичу, он их читал год. А четырнадцатую он не взял. Сказал — пусть лежит там, где лежала.

— Почему?

Марфа Семёновна поправила подстаканник. Посмотрела на лампу с зелёным абажуром.

— Он сказал: Марфа, я её прочитал. Там на последней странице человек просит помощи у меня. А я не помог. — Пауза. — Пусть она лежит у него на столе. Чтобы, если кто-нибудь когда-нибудь сюда войдёт, он прочитал это до того, как станет меня уважать.

Она пошла к двери.

На пороге обернулась.

— Варвара Николаевна. Телефон не снимайте.

Варвара посмотрела на чёрный эбонитовый аппарат на краю стола.

— Он не работает, — сказала она.

— Не работает, — согласилась Марфа Семёновна. — Линию перерезали в девяносто восьмом, когда меняли узел. Я сама видела, как перерезали. — Пауза. — Он всё равно иногда звонит.

Дверь закрылась.

Варвара посидела минуту. Потом встала, подошла к плинтусу, присела и потянула витой шнур.

Шнур уходил в дырку в бетоне, пробитую зубилом и замазанную по краям цементом, который за шестьдесят лет стал серым и твёрдым, как сам бетон. Варвара подёргала. Шнур держался. Она посветила в дырку фонарём телефона. Темнота.

Она вернулась за стол.

Чай остыл. Бутерброд она съела, не заметив.

В четыре часа семь минут телефон зазвонил.

Звонок был резкий, дребезжащий, механический — не электронный писк, а настоящий молоточек, бьющий по чашкам, какого Варвара не слышала с детства. Он ударил в тишину комнаты без окон так, что она дёрнула рукой и опрокинула подстаканник, и стакан покатился по столу, и чай, холодный, пролился на пыль, и на пыли остался тёмный след.

Варвара смотрела на аппарат.

Он звонил. Второй раз. Третий.

Она протянула руку. Сняла трубку.

— Да.

Тишина. Но не та, что была в два часа ночи. Другая. В этой тишине кто-то был — Варвара слышала это, как слышишь человека в тёмной комнате: по тому, как меняется воздух.

— Варвара Николаевна, — сказал голос.

Мужской. Негромкий. Ровный. Немолодой — но не старческий; так говорят люди в шестьдесят, которые всю жизнь говорили мало и точно. Без акцента, без особенностей, без ничего, за что можно было бы зацепиться. Голос, по которому нельзя сказать ни города, ни образования, ни даже настроения. Варвара двенадцать лет училась слышать в голосах всё. Здесь не было ничего.

— Кто это? — спросила она.

— Это неважно, — сказал голос. — Важно, что вы сидите в седьмом кабинете и у вас открыта четырнадцатая тетрадь. Страница тридцать один.

Варвара не ответила.

— Вы прочитали про Гришу из АХО, — сказал голос. — Григорий Денисович Шатров, завхоз складского корпуса, тысяча девятьсот сорок первого года рождения. Он жив. Восемьдесят пять лет. Живёт в Балашихе, у дочери, Первомайская улица, дом двенадцать, квартира сорок. Он плохо слышит на левое ухо, поэтому садитесь справа. И он не любит, когда приходят в форме, поэтому не приходите в форме. — Пауза. — Он помнит фамилию. Он тридцать один год её помнит. Он никому не говорил, потому что никто не спрашивал.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что вы спросите, — сказал голос.

Щелчок.

Гудков не было. Просто щелчок, и потом та первая тишина — холодная, пустая, мёртвая.

Варвара медленно положила трубку.

Посмотрела на свою руку. Рука не дрожала. Это было почти обидно.

Она взяла салфетку с блюдца, вытерла пролитый чай со стола, и когда вытирала, поняла, что стирает пыль, которая лежала здесь тридцать один год, — и остановилась. Но было поздно: на столе, слева от тетради, остался чистый след. Светлое дерево. Царапины. Чернильное пятно.

Варвара смотрела на этот чистый прямоугольник.

Потом взяла салфетку и стёрла всю пыль со стола. Целиком. До края.

Глава 4. Дело № 214. Морская оса