
Полная версия:
Человек, которого не было в четверг
Чуть ниже он переписал фразу с экрана: «Четверг, 8:03. Спроси его имя».
На этот раз Марк не стал пытаться разгадать её до того, как наступило утро. Он закрыл блокнот, но долго не гасил свет. За окном город шумел так, будто ничего не произошло и ничего не готовилось произойти.
Утром ему предстояло узнать, как много может изменить внимание. И как мало оно обещает удержать.
Четверг: имя, которого никто не помнил
В четверг Марк проснулся за минуту до будильника и сразу посмотрел на телефон. 6:58. День не торопился доказывать, что он особенный.
Вчерашнее сообщение сестре оставалось без ответа. «Я сегодня подумал о тебе. Рад, что ты есть». Он не стал перечитывать его в третий раз. Просто умылся, оделся и сунул блокнот во внутренний карман куртки.
На перекрёстке у старой аптеки остановился в 8:03.
Дорожный знак над тротуаром слегка покачивался на ветру. Ещё вчера один болт крепления почти вылез из кирпичной стены. Марк заметил это, позвонил в городскую службу и назвал адрес. Теперь возле столба стоял рабочий в оранжевой куртке, придерживал лестницу плечом и затягивал свежий болт.
На табло остановки сменились минуты прибытия трамваев. Среди них на миг проступила строка, которую Марк видел накануне:
«Спроси его имя».
Рабочий убрал гаечный ключ в сумку. Марк подошёл ближе.
— Вы по заявке на знак?
— По наряду, — ответил тот. — Сказали, крепление разболталось.
В голосе не было ни удивления, ни подозрения. Просто усталость человека, которому до обеда предстояло проверить ещё несколько адресов.
— Вы знаете, кто сообщил?
Рабочий пожал плечом.
— В наряде только место и описание. Имя не указали.
Марк посмотрел на его нагрудную карточку. Пластик запотел, буквы расплылись. Он мог бы наклониться и прочитать. Вместо этого спросил:
— Как вас зовут?
Рабочий моргнул, потом улыбнулся.
— Глеб.
Марк записал имя в блокнот. Не потому, что Глеб имел отношение к загадке. Потому, что в эту минуту это было единственным, что он мог сделать с загадкой, кроме как снова пытаться объяснить её себе.
У кафе на углу Марк задержался. Вчера он заметил у кассы тёплый провод и попросил бариста вызвать электрика. Сегодня провод был убран в новый короб. Девушка за стойкой вытирала кофемашину.
— Починили, — сказал Марк.
— Да. Кто-то вчера позвонил, — ответила она. — Спасибо ему, а то у нас искрило возле розетки.
— Это я вам сказал про провод.
Девушка посмотрела на него без неловкости, даже без тревоги. Просто старалась понять, откуда его знает.
— Простите, вы у нас впервые?
Марк почувствовал, как вопрос касается чего-то внутри него, будто холодный палец проверяет место ушиба.
— Вчера мы разговаривали. Я стоял вот здесь.
Он указал на край стойки. Бариста перевела взгляд туда, потом обратно на него.
— Может быть. У меня вчера было много людей.
Она не лгала. Не защищалась. Не пыталась сделать вид, что помнит. Марк мог бы перечислить детали разговора, даже повторить точные слова. Но вдруг понял: список подробностей не заставит её вспомнить его. Он только докажет, что он сам помнит.
— Ничего, — сказал он и взял кофе.
Когда он вышел, город казался не более странным, чем минуту назад. Знак держался. Провод был закрыт. Кто-то принял его предупреждения и выполнил работу. А люди, через которых эти предупреждения прошли, не сохранили лица человека, их оставившего.
Город помнил места. Люди помнили дела. Марк всё чаще оставался между ними — как подпись, смытая дождём с бумажного бланка.
В городскую библиотеку он пришёл перед десятью. Утром ему захотелось проверить, не появилось ли в старых городских сводках что-нибудь о странных строках на табло. Это было не слишком разумно, зато представляло собой действие. Он спросил у стойки, где найти местную хронику.
— В читальном зале краеведения, — сказала библиотекарша и указала на коридор. — Вам нужна Элина.
Элина оказалась женщиной лет пятидесяти с короткими седыми волосами и спокойным лицом. На её бейдже было только имя. Она не спросила, зачем ему хроника, но попросила оставить сумку у стола и не трогать документы без перчаток.
— Газеты лежат по годам, — объяснила она. — Карточки можно фотографировать, если без вспышки. Архивные папки из комнаты не выносят. Если что-нибудь окажется не на месте, позовите меня, не пытайтесь сами переставить.
— Это правила для посетителей или для меня отдельно?
— Для всех, — ответила Элина. — Так легче не придумывать исключения на ходу.
Марк усмехнулся. Ему понравилась эта мысль, хотя он не был уверен, почему.
Элина поставила на стол коробку со старыми городскими бюллетенями и сняла крышку. Под ней лежала папка с ремонтными объявлениями, ещё одна — с планами улиц, и тонкий серый конверт без номера. Он выступал из-под стопки газет, словно его торопливо задвинули, но не успели спрятать.
На конверте от руки было написано: «Те, кого ещё не встретили, но уже помнят».
Марк прочитал надпись дважды.
— Это часть фонда?
Элина посмотрела на конверт.
— По форме — да. По происхождению — не совсем.
— Что это значит?
— Папка пришла в коробке с газетами несколько лет назад. Без описи. Мы храним её отдельно, пока не поймём, к чему отнести.
— И вы не знаете, кто её принёс?
— В журнале поступлений есть фамилия человека, передавшего коробку. Нет сведений о том, кто положил туда конверт.
Она говорила ровно, не отмахиваясь и не придавая словам особого веса. Марку вдруг стало легче: по крайней мере, она не собиралась объявлять его сумасшедшим или посвящать в устройство мира.
— Можно посмотреть?
— Можно. Перчатки на столе. Не вынимайте листы без нужды. И ничего не исправляйте, даже если увидите ошибку.
— А если узнаю имя?
— Тогда тем более ничего не исправляйте.
Папка была старше, чем казалась. По краям картона проступили белёсые потёртости, на корешке держался ржавый след от скобы. Внутри лежали несколько листов, сложенных пополам, и одна карточка из плотной кремовой бумаги. На ней был список имён, дат и адресов.
Почерк менялся от строки к строке. Часть записей была сделана тёмными чернилами, часть — выцветшим синим карандашом. Несколько слов исправили поверх прежних: в одном имени тонкая линия перечёркивала букву, рядом стояла другая. Бумага сохраняла отпечатки от ручки с обратной стороны. Это не походило на сон, на вспышку с экрана или на неправильно прочитанный знак. Лист можно было тронуть. В нём виднелись волокна, пятна и следы чужих пальцев.
Вверху карточки стояло: «Пятница, 22 сентября».
Под заголовком шли семь имён. Марк не знал ни одного. У каждого был указан адрес. На последней строке, написанной аккуратнее остальных, стояло:
«Марк Воронцов. Пятница, 22 сентября. Портовая, 18, квартира 4».
Он перестал слышать шелест газет.
Сначала пришло не чувство избранности, а раздражение — почти полезное. Кто-то взял его имя, поместил в чужой список и привязал к незнакомому адресу. Строка выглядела как назначение, к которому он не соглашался. Как будто его уже куда-то отправили и от него требовалось только явиться.
Он взглянул на Элину.
— Вы знаете, что это?
— Я знаю, что передо мной карточка с именами, датами и адресами.
— Здесь моё имя.
— Вижу.
— Вы не удивлены.
— Я удивлена не сильнее, чем бумагой, которая пролежала в конверте несколько лет и всё ещё не объяснила, зачем появилась.
Марк перевернул карточку. На обороте ничего не было, кроме мягкого серого пятна и следа от скрепки.
— Это предсказание?
— Я не знаю.
— Подделка?
— Возможно.
— Чьё-то воспоминание о будущем?
Элина чуть наклонила голову.
— Это уже три разных вопроса.
Марк поднял на неё глаза.
— Вы всегда отвечаете так?
— Нет. Иногда я отвечаю: «Не трогайте документ голыми руками».
Он тихо выдохнул. Напряжение не ушло, но перестало разрастаться бесконтрольно.
— Почему вы храните это, если не знаете, что оно означает?
— Потому что не знать значения — не то же самое, что не иметь перед собой предмета. Библиотека хранит разные свидетельства. Она не обязана объявлять каждое из них истинным.
Марк снова посмотрел на свою строку. Почерк возле имени был незнакомым, но ровным. Рядом с адресом одна цифра будто была подправлена: чернила темнее, нажим сильнее. Он провёл взглядом по остальным записям. Одно имя зачеркнули, но не убрали. Другое вписали на узкую полоску бумаги и приклеили поверх старой строки. Список не просто появился. Кто-то возвращался к нему.
— Если человек находит здесь себя, — спросил Марк, — что он обычно делает?
Элина не ответила сразу. Она закрыла коробку, чтобы сквозняк из вентиляции не шевелил края листов.
— Обычно начинает жить так, будто запись уже сказала ему, кем надо стать.
— А если она действительно знает?
— Тогда ему всё равно придётся решать, что с этим знанием делать.
— Это звучит как аккуратный способ ничего не объяснить.
— Я не объясняю того, чего не понимаю. Но правила знаю. Лист не выносят из читального зала. На оригинале не пишут. И если находят там своё имя, полезно спросить себя, чего именно человек ждёт от записи.
— Вы часто видели, чтобы кто-то находил своё имя?
— Достаточно часто, чтобы не считать это полезным занятием.
Её голос оставался мягким. Предупреждение звучало не как запрет, а как что-то проверенное.
— Почему люди ищут записи о себе?
— Потому что хочется, чтобы кто-нибудь другой уже решил, каким ты должен быть, — сказала Элина. — Тогда можно не выбирать самому. А если в записи указан адрес, люди начинают считать, что обязаны туда прийти. Даже если давно не хотят. Или хотят, но боятся прийти не такими, какими их ждут.
Марк опустил взгляд на строку. В груди шевельнулось узнавание, слишком точное, чтобы притвориться, будто он не понял.
Портовая, 18.
Он открыл телефон и нашёл чат с сестрой. Вчерашнее сообщение по-прежнему висело последним. Чуть выше, среди старых непрочитанных сообщений, было то, которое он получил несколько месяцев назад:
«Я переехала. Портовая, 18, квартира 4. Если всё-таки захочешь приехать, я дома по пятницам после шести. Не надо ничего решать заранее. Просто приезжай».
Марк прочитал его ещё раз. Потом — третий.
Сестра Нина ждала его не первый год. Сначала она приглашала на ужин, потом просила помочь разобраться с мамиными вещами, потом перестала объяснять, зачем им нужно увидеться. Он отвечал, что завал на работе, что не успевает, что лучше договориться позже. Каждый раз находилась причина, звучавшая разумно в момент отправки. Со временем причины стали привычнее встречи.
Нина не требовала от него исповеди. Но Марк давно решил, что должен явиться к ней собранным: с хорошими новостями, ясными ответами, без стыда за то, что всё складывалось не так, как он когда-то обещал. Он годами готовился к разговору, который так и не начинался.
Адрес на карточке был незнакомым только до того, как он прочитал сообщение. Теперь он знал, что там живёт Нина. Завтра была пятница. После шести она будет дома.
Марк посмотрел на Элину.
— Похоже, адрес совпал.
— С чем?
— С одной возможностью, которую я откладываю.
— Совпадение может быть важным, — сказала она. — Но оно не становится приказом только потому, что вас встревожило.
Марк хотел ответить, что не подчинится бумаге. Но это тоже было бы подчинением, только с обратным знаком: если он не поедет лишь затем, чтобы доказать, что сам решает, решение всё равно останется вокруг списка.
Он открыл блокнот на чистой странице и разделил её на три части.
В первой написал: «Она сердится».
Под ней: «Хочу честно сказать: я тянул с встречей не потому, что ты мне не важна. Я боялся, что ты увидишь, как я сам собой недоволен».
Во второй: «Она говорит о простых вещах, словно ничего не произошло».
Под ней: «Хочу сказать: я скучал. И мне не нужно, чтобы мы за один вечер всё исправили».
В третьей: «Она не открывает дверь или не хочет говорить».
Под ней: «Хочу сказать: я пришёл, потому что сам захотел увидеть тебя. Не потому, что жду от тебя немедленного ответа».
Он перечитал написанное. Три сценария были не попыткой угадать завтрашний вечер. В них не было заранее выбранных исходов — только слова, за которые он был готов отвечать. Раньше он репетировал разговор так, будто от точности репетиции зависело, заслужит ли одобрение. Теперь задача была другой: не придумать правильного Марка, а не спрятаться за первым удобным объяснением.
Элина взглянула на блокнот, но не потянулась к нему.
— Вы нашли ответ?
— Нет. Я нашёл несколько вещей, которые могу сказать, если потребуется.
— Это не одно и то же.
— Теперь знаю.
— Что будете делать с карточкой?
Марк задержал взгляд на своём имени. Оно не изменилось. Не потемнело и не исчезло. Бумага не требовала, чтобы он стал лучше, смелее или убедительнее. Она не говорила, как сестра встретит его, будет ли сердиться, захочет ли разговаривать. Она только соединяла его имя с датой и адресом.
Строка могла быть угрозой. Могла — чужим наблюдением. Могла оказаться нелепой случайностью. Но ни одна версия не снимала с него необходимости выбирать.
— Я не буду забирать её, — сказал Марк. — И не стану считать её обещанием.
— Хорошее правило, — ответила Элина. — Особенно если вы сами его выбрали.
Он вернул карточку в папку. Потом попросил у Элины лист бумаги и переписал на него адрес сестры. Не потому, что боялся забыть. Чтобы запись лежала перед ним не как пророчество, а как обычный адрес, по которому можно поехать или не поехать.
В холле библиотека пахла мокрой шерстью и пылью. За стеклянными дверями день успел посереть. Марк остановился у доски с расписанием автобусов, достал телефон и открыл чат Нины. Его вчерашнее сообщение по-прежнему оставалось без ответа. Он не стал отправлять второе: «Ты помнишь меня?» — и не стал объяснять, почему спрашивает. Никакого ответа, который сделал бы выбор безопасным, телефон всё равно не обещал.
Марк открыл календарь и освободил завтрашний вечер. Потом написал в блокноте: «Пятница, после шести. Портовая, 18».
Он не записал, что скажет первым. Не пообещал себе, что будет спокоен. Не назначил разговору счастливый конец.
Он решил поехать.
Этого было достаточно для четверга. Завтра он мог встретить сестру, которая помнила его, не узнала его или не захотела открыть дверь. Ни один вариант не принадлежал карточке целиком. И ни один не отменял того, что теперь Марк выбирал сам.
Дома он положил блокнот рядом с ключами. На странице остались три возможных разговора и свободная строка внизу. Марк не заполнил её. Пусть завтра у него будет место для того, чего он пока не знает.
Записки для мира, который забывает
В пятницу, без десяти шесть, Марк стоял перед серой дверью на Портовой, 18, и слушал, как за ней работает радио.
Он приехал на двадцать минут раньше. Всю дорогу проверял адрес в блокноте, будто цифры могли переставиться местами, а вместе с ними измениться и решение. На нижней строчке страницы было написано: «Лида. Сестра». Почерк — его. Слово «сестра» он подчеркнул, потом зачеркнул и снова обвел. Так выглядела уверенность человека, который боялся узнать, что ошибся.
Из внутреннего кармана пальто торчала записка, приготовленная для незнакомки. Марк написал ее утром, на кухне:
«Меня зовут Марк. Возможно, ты меня не помнишь. Это не значит, что ты обязана мне верить».
Он перечитал ее перед выходом и добавил: «Я постараюсь объяснить». Потом вычеркнул последнее предложение. Оно звучало так, будто обещало больше, чем он мог выполнить.
Марк нажал на звонок.
Радио за дверью смолкло. Послышались шаги, потом щелкнул замок. Дверь открылась на ладонь и остановилась на цепочке.
Женщина смотрела на него не так, как смотрят на незнакомца. Не настороженно, не с интересом. Так смотрят на человека, которого уже оплакали и теперь боятся увидеть снова, потому что возвращение не отменяет горя, а только заставляет его повториться.
— Марк, — сказала она.
Он попытался улыбнуться. Не получилось.
— Лида?
— Да.
Она не сняла цепочку.
— Ты приехал.
В этих двух словах было больше усталости, чем радости. Марк почувствовал, как в груди поднимается приготовленная заранее защита: я не знаю тебя, мне нужна информация, объясни, что происходит. Он уже открыл рот, но Лида смотрела на него, не торопя. Ее лицо было бледным, под глазами залегли тени. За плечом виднелась прихожая с узкой полкой, на которой стояли ключи, две почтовые квитанции и чашка с засохшим стеблем.
— Я могу войти? — спросил он.
Лида помедлила.
— Не знаю. Ты помнишь, где здесь выключатель?
— Нет.
Она кивнула, будто этого ответа было достаточно, чтобы проверить что-то важное.
— Тогда пока постой.
Дверь осталась приоткрытой. Марк не стал просить шире. Он достал блокнот, но не открыл его.
— Я не знаю, что тебе рассказали, — сказала Лида. — И не знаю, что ты сам помнишь.
— Почти ничего.
— Понятно.
— Это не значит, что я тебе не верю, — быстро добавил он.
Лида опустила глаза на его руки.
— Я не просила верить.
В коридоре пахло пылью, мокрой шерстью и чем-то сладковатым — будто на кухне только что заваривали чай с вареньем. От этого запаха Марк вдруг ощутил знакомую чуждость: не воспоминание, а его тень. Мокрый рукав у батареи. Синяя чашка со сколом. Женский голос, доносившийся из соседней комнаты. В первую ночь он записал эти детали в блокнот и поставил рядом вопросительный знак. Тогда они не принадлежали никакому месту. Теперь у них появился адрес.
— Мы правда брат и сестра? — спросил он.
Лида медленно выдохнула.
— Да.
— Я не пытаюсь тебя задеть. Просто мне нужно понять, что можно проверить.
— Проверь. У тебя фамилия та же, что у меня. Наши родители — Анна и Павел. Я старше тебя на четыре года. В кухонном шкафу лежат фотографии. Если они еще там.
— А ты можешь рассказать что-нибудь, чего не найти на фотографии?
— Могу. Но не обязана.
Она произнесла это без угрозы. Просто обозначила границу, которую Марк, возможно, раньше не замечал.
— Конечно, — сказал он.
Лида посмотрела на него внимательнее.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

