Оливковая история

Навигатор обозначил маршрут до старой пятиэтажки и выдал приблизительное время пути – два часа. И, не успев застегнуть ремень безопасности, отец начал неожиданный разговор, эмоционально жестикулируя и спеша произнести каждое слово… Как будто в процедурном кабинете кто-то намекнул ему о том, что у него остались только эти короткие два часа, чтобы успеть рассказать Софии все то, о чем он молчал долгие годы. Лишь два часа, чтобы быть искренним и честным. Два часа, как целая пропущенная жизнь. И только в эти два часа между ними не будет претензий, обиды и фальши.

Впервые, в скоростном потоке машин, в пекле плавящегося асфальта, в мучительно долгой, но одновременно невыносимо короткой дороге, между отцом и дочерью рухнула стена, возводимая с обеих сторон на протяжении всех этих лет. Стена высотой в жизнь, через которую София не могла достучаться, о которую отбила всю душу и исцарапала свое сердце, и только сейчас, оставшись один на один со страшной бедой и настойчивым взглядом смерти, отец разобрал часть этой неприступной крепости, позволив обнажить свои страхи и откровения. Отковыривать каждый кирпичик было мучительно и страшно, ведь он отдирался вместе с кожей, оставляя кровоточащие раны. Отец не мог, не хотел, не знал, не нуждался! Но судьба заставила, нашла те обстоятельства и подвела его к ним, зажав в тиски и вынудив наконец сблизиться двух родных по крови, но таких далеких людей, оставив за собой право наблюдать свысока за проявлением скрытых по другую сторону стены чувств, за предпринятыми у края пропасти действиями, за способностью протянуть спасительную ладонь, не захлебнувшись в трясине высокомерия, недопонимая и отчужденности. Они обвиняли друг друга на протяжении всей жизни, и у каждого была своя правда, свои поводы, свои аргументы и своя огромная боль в сердце. Отец не отступал от надуманных принципов, не усмирял амбиции и норов, а София копила горькую обиду в сердце. Но эти два часа – их последний шанс, и если не сейчас, то уже никогда!

В сумбурной волнительной беседе они хватались за любую тему, лишь бы успеть наконец узнать друг друга, поделиться самым сокровенным, простить и рассказать… О маме и о том, что стало крепким непробиваемым фундаментом этой стены высотой в многолетнюю историю.

Глава 5

София подлила горячего чая и, смочив пересохшее от долгого рассказа горло, замолчала, устало вглядываясь в темный проем, где завывал ночной ветер, нагоняя тучи и соленую влагу. Несмотря на то, что сестры только приблизились к первой главе тяжёлого повествования, насыщенный горечью грядущих событий воздух заставил их взять паузу и выйти в апельсиновый сад. Соне только казалось, что она давно преодолела эту историю, победила жгучие эмоции и страдания, но в действительности каждое слово выговаривалось с трудом, вызывая острую боль, как при ангине. Лишь холодный аромат цитрусов, мяты и моря, подобно местной анестезии, способен был «обезболить» отекшее горло. В сознании бушевало противостояние сомнений и желания быть предельно откровенной в этой ночной беседе, и словно почувствовав его, перекатывая в ладонях крупный оранжевый плод, Алекса неуверенно подбирала слова.

– То, чем он поделился с тобой… Это тайна? Или я могу узнать об этом?

– Тайна?! Нет! Совсем нет! Просто его рассказ был настолько сумбурным, ведь сложно описать за два часа целую жизнь. Многое мне пришлось домыслить, догадаться и прочувствовать самой, чтобы нарисовать в своем воображении историю моего появления…

Сестрам сложно было представить, что их отец в молодости был задорным и не отличался прилежностью ни в поведении, ни в учебе, зато уверенно брал гитарные аккорды, играл в одной хоккейной команде с Валерием Харламовым и пользовался невероятным успехом у противоположного пола. Даже самая прилежная и ответственная студентка не смогла устоять перед его харизмой и уверенностью, несмотря на то что уже заканчивала с отличием четвертый курс, в то время как юный покоритель сердец с трудом был зачислен на первый год обучения. Казалось, София влюбилась в него с первого взгляда – да, Соню назвали таким же именем, как и ее маму, и этому предшествовала очень трогательная и одновременно трагичная история…

София была необычайно миниатюрна – ее рост не превышал ста пятидесяти сантиметров, а искренняя улыбка и жизнерадостность и вовсе не соответствовали статусу старшекурсницы, поэтому в институтских мероприятиях ее часто зачисляли в отряды новичков, а то и вовсе принимали за абитуриентку.

Тем летом молодёжно-студенческий отряд Московского института инженеров транспорта ответственно трудился на клубничных плантациях колхоза-миллионера «Борец» в Раменском районе Подмосковья, где царила ароматная и опьяняющая атмосфера. Знойные рабочие часы дарили темный загар и вкус сладкой ягоды, а прохлада подмосковных вечеров наполнялась стремительным общением и терпким вином. Отец заметил ее сразу: светлый сарафан на тонких бретелях, густые короткие волосы и звонкий искренний смех, игриво летящий над длинными клубничными грядками. Она никогда не надевала панаму или платок, доверчиво подставляя свое лицо и плечи горячим июньским лучам, и они превращали ее кожу в бронзовый шелк, к которому так хотелось прикоснуться, вдыхая аромат свежей клубники, нежности и теплого ветра. Для Софии здесь все было привычно и знакомо, поскольку она родилась и выросла в этих местах. Ее деревня находилась всего в нескольких километрах от колхоза, и она с удовольствием принимала участие в студенческих программах каждый год, а вот отец приехал на трудовые сборы впервые, поддавшись уговорам старшего брата.

– Ты не знаешь на каком факультете учится эта девушка? – поинтересовался он у родственника, указав на стройную особу, выпускающую тонкую струйку дыма и кокетливо поправляющую свои густые русые волосы. – Я не видел ее среди наших первокурсников.

Брат искренне рассмеялся.

– Первокурсников?! Да она в следующем году получит диплом! – и уже более спокойным тоном продолжил. – Это моя одногруппница Соня – наша лучшая студентка и душа института. Пойдем познакомлю!

Отец немного занервничал, поправляя ворот рубашки и растрепанные волосы, но от возможности познакомиться с Софией не отказался, а уверенно зашагал за старшим братом в сторону компании, в которой Соня явно пользовалась успехом у молодых людей.

Тот вечер был прекрасен… В ее глазах отражались яркие искры костра, и стаканы со сладким портвейном то и дело звенели в ночной тишине студенческой турбазы, даря расслабленность телу и стирая скованность общения между едва знакомыми людьми. И когда июньское солнце стыдливо намекало на новый начавшийся день, София уже не представляла, как жила без него все эти годы, как обходилась без столь ласковых объятий и магического ощущения, что на все происходящее они смотрят через один и тот же взгляд. А отец был горд собой и безумно счастлив от того, что такая очаровательная, целеустремленная девушка обратила внимание именно на него, несмотря на разницу в возрасте и другие обстоятельства, игравшие явно не в его пользу. Из трудового лагеря они уезжали вместе, вдоволь насладившись ароматной клубникой, выпив безмерное количество вина и терпкого портвейна, крепко держась за руки и обретя искренние чувства и взаимную привязанность. Их волшебная гармония удивляла и даже восхищала окружающих, а амбициозная целеустремленность, приносящая им обоим небывалые результаты и вовсе вызывала зависть. Только внешне эта пара казалась неподходящей – из-за очень заметной разницы в росте, но во всем остальном этот союз был единым целым организмом. Они путешествовали, ходили в гости, развивались, стремились и беззаветно любили… Под звук гитарных струн в плацкартных вагонах, под веселый смех новогодних институтских капустников, под звук дождя в деревенском доме, под шелест летней листвы в городском саду и под нежное мурлыкание пушистого кота в их маленькой московской квартире. В торжественный день их бракосочетания желающих поздравить молодых оказалось столько, что даже площадь перед Бабушкинским ЗАГСом с трудом смогла вместить всех прибывших. Конечно же, сама свадьба была скромной, но счастье на лицах молодых перекрывало все возможные сомнения и трудности этого брака.

Алекса перекладывала черно-белые снимки, с которых широко и открыто улыбались отец и мама Сони, отметив, что женщина рядом с отцом действительно была похожа на Дюймовочку, и даже в туфлях на высоком каблуке она еле дотягивалась до груди будущего супруга, осторожно надевая обручальное кольцо на его крепкую руку.

Достав еще с десяток фотографий, где было запечатлено совместное путешествие родителей в Ялту, семейное фото с котом, несколько карточек с родственниками и друзьями, София, как будто оправдываясь, прохрипела осипшим голосом: «Это все, что у меня сохранилось, – и неприлично зевая добавила, – Ты, наверное, тоже безмерно устала. Нам стоит немного вздремнуть, а завтра, я обещаю, что продолжу свой рассказ!»

Александра кивнула в знак согласия, хотя ей не терпелось услышать продолжение истории о старшей Софии, но физические силы были на исходе, и глаза слипались от нестерпимого желания заснуть, да и голова уже с трудом переваривала полуночную информацию. Прикрыв дверь на темную террасу, Соня принесла две большие подушки в чистых выглаженных наволочках и, закутавшись в мягкие флисовые пледы на разложенном бархатном диване, сестры моментально отключились.

– Я немного похозяйничала у тебя. Ты же не сердишься? – залепетала Алекса, когда заспанная старшая сестра вышла на кухню. – Кофе и сэндвичи с хамоном уже готовы!

На столе был сервирован скромный завтрак, а яркие ароматы свежесваренного кофе и свежевыжатого апельсинового сока, словно соревнуясь между собой, приятно насыщали утренний воздух на веранде. День обещал быть жарким, и Соня предложила провести его у моря, заверив сестру, что знает невероятно красивые и уединенные места белоснежного пляжа Кастельдефельс. И всего через несколько минут дороги, удобно расположившись на толстом покрывале и укрыв в тени корзину с легким перекусом, девушки с трепетом вновь окунулись в историю прошлых лет, освежив в памяти вчерашнюю поставленную запятую на моменте бракосочетания их общего отца и мамы Софии.

Глава 6

Это было начало весны тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда Москва медленно избавлялась от февральских сугробов, просыпаясь, расправляя могучие плечи и готовясь к особенному событию – Олимпиаде. Первый случай, когда крупное спортивное соревнование мира доверили не просто представителю Восточной Европы, но и социалистической стране. Это время стало для москвичей большим испытанием, в виду того, что столица просто обязана была провести эти Игры на высшем уровне, несмотря на спад в экономике и нестабильную ситуацию в городе и в стране в целом. Москву старательно избавляли от сомнительных элементов, переселяя неблагонадежных граждан за «сто первый километр» и сделав въезд в столицу ограниченным. Чуть ранее в городе было проведено несколько рейдов по ликвидации нелегальных таксистов, устранению организованной преступности и изъятию огнестрельного оружия, находящегося у криминальных группировок. Школьников планировали массово отправить в пионерские лагеря, а вот на студентов ложилась большая ответственность – из них готовили волонтеров, фельдшеров, носильщиков, продавцов и переводчиков. Но, несомненно, у грядущего мероприятия были и положительные стороны: на полках продуктовых магазинов наконец появились товары, даже их изобилие, началось строительство спортивных объектов и инфраструктуры, да и сам город стал более безопасным, чистым и нарядным. Необходимо было в кратчайшие сроки построить современные гостиницы, новый телерадиокомплекс и ликвидировать продовольственный дефицит. И все было выстроено и подготовлено, хоть и с чудовищной бесхозяйственностью… Лишь одно, но глобальное событие омрачало предстоящие Олимпийские игры – уже в разгар подготовки к Олимпиаде, перед самым Новым Годом, в конце декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года Советский Союз ввел войска в Афганистан, и, в знак протеста, более пятидесяти делегаций стран мира отказались приехать в Москву.

В период этих масштабных событий, где-то на окраине расцветающего города – в трехэтажном доме на Палехской улице, маленькая обессилевшая женщина маялась низким давлением, нестерпимой болью и душевными терзаниями. Отец, воспользовавшись появившимся ассортиментом в магазинах, всячески старался угодить супруге, покупая различные лакомства и деликатесы, но Софию не радовало ни разнообразие на столе, ни забота супруга, ни долгожданная поздняя беременность, ни наступление календарной весны, тем более что конец марта выдался нестабильным в плане погоды. Снег сменяло ослепляющее солнце, ветер сбивал с ног, принося влажность и уныние, а грязные окна дарили лишь черные пейзажи, наполненные слякотью и гололедом. В зеркальном отражении давно исчезла задорная миниатюрная девчонка, заряженная счастливыми эмоциями и звонким смехом, и только уставшее полное тело с отеками и страданиями на лице, грустно висело в облаке мутного стекла. София корила себя за то, что не испытывала ожидаемой радости от своего положения, не рисовала в своих фантазиях счастливых моментов, связанных с появлением ребенка, не растворялась в эйфории будущих материнских забот. Но, несмотря на это, супруги искренне старались достойно преодолеть временные трудности и, примерив роль ответственных и счастливых родителей, войти в новый жизненный этап, до которого оставалось всего лишь шесть весенних недель.

Измотанные зимними холодами и ветренной сыростью, все ждали обнадеживающего солнца и тепла, но погода давала порадоваться лишь на мгновение и вновь засыпала будущий олимпийский город мокрым снегом.

В один из таких промозглых тоскливых дней и без того измученную Софию потревожил телефонный звонок. С трудом поднявшись из кресла, неторопливым шагом она добралась до кухни, но телефон замолчал и тут же зазвонил снова, заставив ее мысленно выругаться и поднять трубку. Известие на том конце провода было гораздо печальнее, чем сюжет за окном, и хлынувшие горячие слезы Софии, смешиваясь с ледяными каплями тающего снега, отобрали последние сили. Супруг успел подхватить ее, прежде чем маленькая женщина грузно опустилась на твердый пол пятиметровой кухни и хрипло прошептала: «Мама умерла!»

Вместе с мамой умерла надежда, безграничная родительская любовь и самая надежная опора в жизни. София была уверена, что именно мама поможет ей после рождения ребенка – будет опекать и подсказывать, направлять и советовать, исправлять ошибки и сглаживать острые углы, передав ей способность безоговорочно любить и заботиться о детях. Ведь так было в ее детстве, в юности и даже во взрослом возрасте – мамина теплая ладонь гладила растрепанные волосы, вытирала слезы печали и прижимала к своему доброму отзывчивому сердцу, исцеляя любые болезни и даря надежду и уверенность, но сейчас эта зловещая новость о потере самого родного человека отзывалась в сердце так остро, что сопротивляться ей не было сил.

Все хлопоты, связанные с погребением, отец, конечно же, взял на себя, ведь София была жутко подавлена, а ее самочувствие вызывало тревогу, в связи с чем муж неоднократно настаивал на госпитализации, но супруга наотрез отказывалась лечь в больницу до похорон матери. Погода как будто намеренно испытывала ее на прочность, опустив столбики уличных термометров до глубоких минусовых отметок, и влажный воздух в своих порывах пронзительно срывался на вой, укладывая на землю, не способные сопротивляться мартовскому ветру черные деревья.

Изможденная маленькая женщина стояла у могилы матери в старом зимнем пальто, грубые пуговицы которого не застегивались из-за огромного живота, и тщетно пыталась прикрыть грудь пуховым платком, но озлобленный ветер срывал его, оголяя заплаканное лицо и опечаленную душу. Деревенское кладбище, расположенное на высоком берегу реки, было занесено плотными сугробами, и снег, заваливаясь в короткие сапоги, беспощадно морозил отекшие ноги. Здесь – за городом, словно никто не слышал о том, что наступила весна.

Родные места больше не дарили вдохновение и силы, не напоминали о беззаботном детстве и счастливой молодости и лишь на мгновение, заметив облупившийся указатель «колхоз Борец», в глубоком сознании повеяло ароматом клубники и теплотой их первой встречи… Где это счастье, которое тогда казалось безграничным?! Где та уверенность и легкость?! Почему сейчас так холодно и больно, и даже его крепкие объятия не спасают от зловещей стужи?! Чуть теплый воздух автобусной «печки» не способен был оттаять обледеневшее пространство и продрогшее до кончиков волос тело, и лишь дыхание супруга согревало ее покрасневшие ладони, не позволяя впасть в отчаяние. Только спустя несколько часов, наконец оказавшись в родительском деревенском доме, София почувствовала, как корка соленого льда исчезла с обмороженного лица, а красное сухое вино, пробежав по венам, уверенно избавило от лютой дрожи, подарив счастливое ощущение расслабленности и приятного жара. Удивительно, но беременной женщине внезапно стало безразлично происходящее вокруг, и, улыбаясь, она медленно провалилась в сон.

Возвращение в сознание оказалось жутко болезненным и тяжелым, заставив почувствовав рвотные позывы и давящую боль между лопаток. София с трудом открыла глаза, но размытые очертания не позволяли оценить ситуацию и обстоятельства, и лишь спустя несколько минут, в узкой полосе света, пробивающегося из коридора в темную палату, ей удалось различить силуэты супруга и персонала в белых халатах. Тихо застонав, женщина вновь впала в бессознательное состояние, успев опорожнить свой желудок на затёртый линолеум и заставив суетиться недовольных санитарок и медицинских сестер.

Более пяти суток высокая температура не сбивалась ни капельницами, ни уколами, и даже антибиотики не давали ожидаемого эффекта, но врачи безразлично разводили руками, отговариваясь заученными фразами про вирусную инфекцию, с которой ослабленный беременностью организм плохо справляется.

– Что Вы паникуете, папаша?! – фамильярно комментировала ситуацию лечащий врач. – Температура во время болезни – это естественная реакция организма, а Ваша жена не единственная больная в нашем отделении!

Но для отца она была единственной не только в стенах этой отвратительной деревенской больницы, но и на всем свете. Спустя два дня температура действительно спала, но это не улучшило состояние супруги, а, наоборот, приковало ее к кровати. Она уже с трудом вдыхала больничный воздух, издавая хрипы и умоляюще смотря в его голубые глаза, наполненные искренними переживаниями и беспомощностью. Все же через некоторое, к сожалению, упущенное драгоценное время отцу удалось добиться перевода Софии в столичную клинику, где ей наконец был поставлен правильный, но неутешительный диагноз – пневмония! Сильное переохлаждение, затяжной стресс и безграмотное лечение дало свои плоды, но теперь хотя бы появилась надежда на выздоровление, ведь Боткинская больница уже тогда славилась выдающимися специалистами и достойным оснащением. Изнеможденную женщину поместили в отдельную палату и назначили соответствующую терапию, благодаря которой уже к вечеру следующего дня на ее лице появился слабый румянец и прорезался зверский аппетит. Впервые за последнюю неделю, отца окутало сладкое чувство спокойствия и безмятежного сна.

В послеобеденные часы посещения он снова дежурил у входа в отделение, ожидая, когда медсестры дадут разрешение пройти в палату к супруге, но к его изумлению, Софии не было ни на больничной койке, ни в коридоре.

– Видите! А Вы переживали! Уже бегает где-то Ваша жена! – обратился к отцу седой крупный мужчина в белом халате, но эту оптимистичную речь нарушил испуганный взгляд молодой санитарки.

– А Вы разве не в курсе? – почти прошептала она, спешно соображая, чьей реакции стоит опасаться больше: главного врача или обеспокоенного супруга. – После обеда пациентку увезли в реанимацию. У нее внезапно началась родовая деятельность…

Даже не дослушав дальнейшее повествование бледной девушки, отец бежал по длинному коридору вслед за седым главным врачом, и только холодная распашная дверь с надписью «РЕАНИМАЦИЯ» заставила обоих остановиться.

– Вам дальше нельзя! Ожидайте!

Ожидание – коварное слово… Да! Всего лишь слово! Но на что способны эти несколько букв! Ожидание дарит надежду, дает возможность перенестись в будущее, нарисовав различные исходы этого мучительного процесса. Ожидание – действие без определенного отрезка времени… мгновение… час… год… или вечность. Ожидание – приговор, способный отобрать силы, эмоции и даже жизнь… И сейчас это короткое слово медленно убивало не только Софию, но и ее супруга, застывшего в этом ожидании на железной банкетке Боткинской больницы.

– У Вас родилась девочка, – разнеслось грубое шипение главного врача по мрачному пространству больничного холла, – Она очень слаба – недоношенная. Мы переведем ее в детский стационар, – и, увидя абсолютное безразличие к этой информации и предвкушая следующий вопрос, с искренним сочувствием произнес далеко неутешительный исход томительного ожидания.

– К сожалению, Ваша жена впала в кому. Мы делаем все возможное, чтобы стабилизировать ее состояние, но на фоне запущенной пневмонии и преждевременных родов ее самочувствие резко ухудшилось. На данный момент она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких… Нужно ждать…

Снова ждать! Опустившись на ледяные ступени Боткинской больницы, отец смиренно принимал хлопья мокрого снега и порывы бездушного ветра, и казалось, что он и сам впадает в кому от произошедшего и осознанного трагизма случившихся событий. Молодой, уверенный, крепкий мужчина плакал… от бессилия, от невозможности забрать ее боль себе, от отчаяния и ненавистного слова – ожидание.

Дни тянулись серым мрачным периодом, не давая ни положительной ни отрицательной динамики, лишь ежечасно озвучивая одни и те же страшные, но оставляющие надежду слова – «состояние стабильно тяжелое». И он верил, ждал, что однажды София сожмет его руку, и по тонким венам побежит долгожданное исцеление. Только поздним вечером отец покидал больничные стены, давая себе небольшую передышку, а ранним утром снова «заступал на дежурство» у кровати жены. Эти мучительные часы ожидания возвращали его к счастливым клубничным моментам трудового лагеря, к Ялтинским нежным ночам, к веселым новогодним праздникам и к миллиону прекрасно прожитых дней, заполняя сердце жгучей досадой, что все это может остаться только в его воспоминаниях. Все эти долгие годы София оставалась для него самой желанной, уютной и заботливой, согревая в лютую стужу, успокаивая в тревожный день и вселяя надежду в любых обстоятельствах. Всегда задорная и упрямая! Всегда… но не сейчас, ведь в глубине ее закрытых глаз он видел бессилие и искреннюю усталость. «Где ты, стройная красавица с бронзовым загаром и густыми русыми волосами, кокетливо выпускающая тонкую струйку дыма и игриво поднимающая бокал белого вина?! Почему сейчас твои нежные губы не пахнут клубникой, а синеют от удушливых трубок?! Почему я не смог уберечь тебя?!» – эти безнадежные мысли сопровождали отца каждый раз, когда он покидал палату реанимации поздними весенними вечерами.

Очередное разбитое утро удивило его долгожданными яркими лучами и плюсовой апрельской температурой, придав немного уверенности и позитивного настроя. Ведь с того самого дня похорон ее матери погода оставалась тоскливой и пасмурной, и только сегодня, впервые с начала календарной весны, небо порадовало ослепительным солнцем и обнадеживающим теплом, а отрывной календарь напомнил о великом празднике Благовещения, отобразив красным цветом седьмой день апреля. Отец скупо улыбнулся, ощутив согревающий прилив надежды – «Благие вести! Сегодня будут благие вести!» С этими окрыляющими рассуждениями он почти бежал по ступеням подземного пешеходного перехода, проходящим под оживленным Ленинградским проспектом, остановившись лишь на несколько секунд, чтобы купить букет бордовых роз на длинной ножке с толстыми шипами. София любила кустовые розы нежно-персикового цвета, фиалки и белые тюльпаны, но отец искренне был уверен в том, что эти мелкие цветы не способны выразить настолько огромное чувство к ней, и переубедить его в обратном было невозможно.

Койка Софии в реанимационном отделении была пуста, и супруг с облегчением и нескрываемой радостью бросился к сестринскому посту, чтобы уточнить в какую палату перевели его жену, но навстречу ему вышел все тот же седой врач, жестом пригласив обеспокоенного мужчину в свой кабинет. Больничный воздух подозрительно застыл, насыщая тишину помещения горьким вкусом и изнуряющим предчувствием беды, а фразы повисли в пасмурном пейзаже, как парализующее затишье перед цунами. И в эти секунды отец почувствовал, как обжигающая волна окатила его тело, как в голове прогремели страшные «взрывы», как пронзили его открытое сердце злые электрические молнии, заставив навсегда замолчать нежный доброжелательный ритм, переключив его на бездушный автоматический режим. В зловещей тишине старого кабинета было слышно, как с исколотых шипами ладоней отца падали крупные капли крови, пряча в своем алом цвете невыносимо жгучие слезы.