Нить: Книга просит

Умеет, записала я. Бухгалтерия умеет все, что умеет город. Просто не всякая графа помещается в тетрадь.

Запись вторая. У третьей арки старого русла трое. Крысы. Ждут человека, идущего по воде. Информация от держателя, увидено сквозь маску. [здесь рука дрогнула. Сорок лет маска никому не говорила намерение первой. Кто узнал? — и сразу зачеркнул: не мое. Писать что видел, не что понял.]

Восемь. [эту строчку я переписывал четыре раза.]

Семь по графоману, восемь по моему пересчету. Разница — один способ. Один способ, который пришел и не был никем записан. Я пересчитал еще раз, вечером, при лампочке: по словам держателя, по словам Сони, по тетрадям Риты. Семь, семь, семь. Восемь — только у меня, и я не помню, откуда взял восьмую строчку.

Черновики знают такие вещи. Черновик — это тетрадь, в которую записывают то, что еще не случилось и, может быть, не случится. Тридцать лет я писал чужие смерти до того, как они состоялись, — вот почему мое имя стерли, а не вычеркнули: вычеркнуть можно то, что было. А черновик — он всегда чуть-чуть впереди чистовика, как тень бежит впереди человека на вечерней дороге.

Я не скажу конторе про восьмую. Пока не скажу. Не из трусости — из грамотности: строку, которую не можешь подписать, не сдают в архив. Она лежит у меня на дне, как якорь, который еще не бросили.

Но запишу сюда, в черновик, как есть: пришло восемь. Одна из них не считается.

[ниже, мелким, впоследствии дописанным почерком:] Лампочка гудела всю ночь. Я спросил ее, правда ли это. Лампочка Гаффера не отвечает на вопросы — она гудит. Но в три часа ночи гудение стихло на один вдох, ровно на один, и я понял, что услышал ответ. Правда ли это, не знаю. А вот правда, что я испугался, — это я записал. Страх — единственная строка, которую я умею писать без черновика.

Запись шестая-половинная, ночная. Снилось: пишу строку, а она уползает с листа, как вода со стола, — и я гоняюсь за ней по лотку, мокрый, злой. Проснулся — лампочка гудела ровно, будки не было, строка лежала в тетради на месте. Записываю вывод, чтобы не забыть: сны писарей — это черновики, которые бумага отклонила. Не бойся снов. Бойся того дня, когда сон примут к печати. — Дальше спал без снов. Тетрадь на груди была теплой — она, оказывается, греется не только от страха. От сна тоже. Отпечатался о ней, как о печке.

Запись четвертая. Контора. Веду, потому что писарь должен знать дом, в котором пишет. Синяя тетрадь — живые, графа «отчитавшиеся» растет быстрее всех: люди умирают с этим спокойствием, с которым сдают отчеты. Зеленая — возвращенные, стоит на месте: возвращают не часто, зато навсегда. Бордовая — держатели, Рита не показывает ее никому, даже мне, и правильно делает: есть графы, которые не должны уметь читать чужие глаза.

Рита работает стоя. Спросил почему — сказала: «Сидеть — это когда счет сошелся». Сорок лет она и ее брат считали этот город по очереди, а теперь она считает за двоих и не жалуется, а я, которому стерли только имя, тридцать лет боялся чистого листа. Стыдно писать такое в чистовик. Записал в черновик — тут все равно все зачеркнуто.

Соня приходила вчера. Села, сложила руки, сказала: «Я считаю то, чего не вижу, а ты пишешь то, чего не было. Мы, выходит, пара». Я не знал, что ответить, и это правильно: в конторе не отвечают счетоводам, в конторе под ними подписываются. Но после ее слов я перечитал вечернюю тетрадь и увидел, что восьмая строчка вписана другим почерком. Моим. И не моей рукой.

[здесь лист был вырван и вложен обратно. Края неровные, как у страниц, которые долго держали в кулаке.]

Запись пятая, ночная. Спрашиваю себя, зачем конторе писарь, если город умеет писать сам. Отвечаю себе: книга Первого Нитевода не приняла Коллекционера тридцать лет — он писал ее рукой. Рука нужна книге всегда. Вопрос, чья, книга решает сама, и решает, похоже, раньше, чем человек успевает согласиться. Держатель отказывается — а книга тяжелеет. Что она копит, если не приход? Способов семь. Строк прибыло восемь. Одна не считается.

Графа, которую я боюсь, называется так: «Приход неизвестного плательщика».

Запись шестая, последняя на сегодня. Про лампочку. Гудит. Полгода назад я крал журналы у умирающих хранителей — помню все четыре: свет, пленка, вода, счет. Свет и пленку я забрал, воды не было дома, счет я не взял: счет весит больше человека. Теперь сижу у гудящей лампочки и думаю: счет всегда весит больше человека. Вот почему его и несут не одни.

Запись пятая-половинная. О первом уроке лампочки, дописанном задним числом. Гаффер умирал неделю — лежал в задней комнате Мо, которую она тогда еще называла подсобкой, — и за три дня до конца попросил меня принести лампочку к кровати. Он не говорил уже, только смотрел на нее. А лампочка гудела. Я сидел и слушал, и вдруг понял, что гудение идет ровнее, когда я смотрю не на старика, а на лампочку — и ровнее всего, когда я думаю о тетрадях. На третий день гудение стихло на один вдох — ровно тогда, когда Гаффер открыл глаза и сказал последнее: «Вот теперь по адресу.» — Он умер через час. Я полгода думал, что он про смерть. Теперь думаю: он про вопрос, который я задал мысленно, — «что останется». Гудение — ответ. Остается — гудение. Остальное — переписывают.

Лампочка, если это тебе интересно, гудит в ноте «ля». Гаффер про это знал. Я спрашивал. [зачеркнуто: он не отвечал. Ответила Мо, у нее слух на такие вещи. Записывай правильно, писарь.]

Я спросил Мо — она слушает эту лампочку лучше всех живых, — бывает ли, что лампочка молчит. Мо сказала: бывает. На один вдох — когда вопрос поставлен точно. И добавила, вытирая стойку, то, что я внес в досье как примету писаря рынка: «Ты спрашивай у нее короче. У гудящих, как у дыр, — короткий вопрос, длинный ответ. Он, выходит, так же устроен. Спроси его коротко — получишь длинное. Спроси длинно — и он уже в твоей тетради.» Я проверил потом: все мои длинные вопросы к нему — «кто сообщил крысам», «что он хочет» — заканчивались одинаково: строчкой, которой в моей тетради быть не могло. А короткие — «чья рука», «откуда восьмая» — заканчивались ответом. Коротко. Как гудение.

Запись седьмая. Рита прочла мой отчет про крыс у третьей арки. Читала молча, потом спросила одно: я написал, что крысы ждут человека, идущего по воде. Откуда крысам знать, что способ принят? Держатель принял его утром. К вечеру трое уже стояли у воды.

Я ответил не сразу — потому что ответ был страшнее вопроса. — Откуда крысам знать, что способ принят? — повторила Рита медленно. — Три ответа. Первый: кто-то следит за конторой — и следит давно, раз догадался о принятии за часы. Второй: крысы умеют видеть способы — Соня умеет, может, и они. Третий... — Она помолчала. — Третий: тому, кто сообщает, сообщают. Цепочка. Кто стоит на вершине цепочки — тот и не числится: звенья не видят звена. — Мо, слушавшая у плиты, сказала без оборачивания: «Третий. Я ставлю на третий. Кто умеет стирать след у крыс — тот слишком хорошо учился. Таких учат. Таких — я видела. Один был.» — Все посмотрели на нее. Мо переворачивала блин. — «Гаффер, — сказала она. — Не удивляйтесь так. Старые истории — как старые долги: их носят те, кто не платил.»

Не ответил. Она и не ждала ответа — она ставила галочку у строки, которая ей не нравится. Потом сказала то, что я записываю дословно, потому что в чистовиках дословность — единственная роскошь: «Кто-то сообщает. Всегда есть кто-то, кто сообщает. Найди канал, писарь. У счетоводов есть счетовод, у рынка — свой».

Свой счетовод. Писарь у крыс. Тот, кто пишет то, что еще не случилось, — теперь работает против того, кто пишет то, что никогда не должно случиться. [зачеркнуто: красиво. Писать без украшений.]

Пересчет перед сном. Неделя: семь по графоману, восемь по мне, и одна строчка — чужая, лежит на дне, не подписанная. Я научился подписывать чужие строки тридцать лет назад. А красть журналы у умирающих — полгода назад, здесь, в этом городе. Теперь, видимо, называется конторой. Слова меняются, строки — нет. Подпишу и эту. Но не сегодня. Сегодня я записываю только вопрос, потому что вопросы — единственные строки, которые не стирают:

кто сообщил крысам?

ГЛАВА 3. НИЖНИЙ ЯРУС

Крысы, ждущие человека по воде, — это было вопросом, на который я не хотел отвечать в одиночку. Не потому что страшно: я профессионал, я умею падать с сорока метров. А потому что Гаффер учил — дверям решать, кого пускать, и с той ночи у меня за спиной стояла дверь, которая решала лучше меня.

Я спустился вниз за полночь, когда комендантский час делал улицы честными: ночной Сент-Уинд не притворяется, ночью он показывает, кто есть кто. Верхние дороги кончились, потом кончились улицы, потом лестница пошла под землю — нижний ярус, рынок, где закон заканчивался раньше, чем кофе, а запахи стояли слоями: лук, озон, мазут и что-то новое, четвертый слой, которого я здесь не слыхал.

Это пахло бумагой. В подземелье пахло свежей бумагой.

Рынок жил. Он всегда жил, но теперь жил по-другому: торговали тем же — батарейки, жетоны, котелки с дырой, — а вот покупатели стояли иначе. Раньше здесь стояли и торговались. Теперь половина стояла и слушала. У лотков, где ничего не продавалось, собирались люди с пустыми руками и смотрели на продавца, как смотрят на объявление, которое еще не прочли. Я встал в такую толпу за спиной — профессия.

Продавецом оказался знакомый тип. Не лицом — лиц у яруса не помнят специально, — а жестом: он держал руки так, как держат руки люди, которые привыкли, что их руки проверяют. Сухие, аккуратные, пальцы сложены штабелем. Я видел эти руки однажды, на площадке, у нового человека на подстраховке, который пересчитывал карабины. Три раза. Не проверял — пересчитывал.

Он торговал не вещами. Он читал вслух из маленькой книжицы — не из той книги, из обычной, потрепанной, — и толпа слушала, как слушают новости:

— Водяной, живой, источник подтвержден. Уходит на юг, к причалам. Стартовая цена — две недели. Оплата — сроком.

Две недели. Я знал этот словарь: не деньги. В томе первом так платил я — сроками, кусками жизни. Торговля способами за сроки — это было не ново, это было древне, как сами способы, но здесь, в ярусе, она стояла открыто, с ценником, и никто не смотрел по сторонам. Когда воровство становится лавкой, у нее появляются примерочные.

— Вопросы? — сказал продавец, и толпа молчала молчанием покупателей.

Я молчал молчанием свидетеля. И тут человек с сухими руками поднял глаза и посмотрел прямо на меня — не в лицо, в грудь, туда, где под курткой лежала книга. Он не мог ее видеть. Он просто знал, где у таких, как я, лежит то, что они несут.

— Сегодня без очереди, — сказал он толпе, не сводя глаз с меня. — Для своих всегда есть место.

Своих. Подземелье выдохнуло вместе со мной. Я стоял в толпе людей, которые только что услышали, что я — свой, и ломал голову, каким именно образом человек с сухими руками собирается это доказать.

Доказательство пришло с той стороны, откуда я не смотрел. Двое отделились от лотка — крупные, спокойные, с тем оружием, которое не выставляют напоказ, а носят так, чтобы оно считалось само, — и пошли по диагонали, перехватывая выход к лестнице. Профессионалы. Я оценил расстояние до ближайшего пролета, до трубы, до тени за бочками — и оценил, что все три оценки мне не помогут: они шли так, как ходят к должникам, которых уже нашли.

Их остановил шум. Не выстрел — шум. С той стороны, где ярус переходил в старый тоннель, поднялась суета: грохот, крики, звон железа о железо — и через толпу прошел слух быстрее людей: — Охотники. Охотники в тоннеле, у площадки разборки.

Площадка. В этом городе это слово имело один хозяин.

Двое моих сопровождающих переглянулись и пошли на шум, потому что в ярусе порядок такой: сначала громкое, потом тихое, а я остался стоять посреди рынка с чужим ярлыком «свой» на груди и с пониманием, которое пришло быстро и грязно, как вода из-под лотков.

Они хотели не драки со мной. Они хотели зрителя. Человека с книгой на груди, который видит их рынок и ничего не делает, — зрителя, который потом всем расскажет: видел, считал, молчал. Легитимность Коллекционер покупал вежливостью; этот покупал свидетельствами.

Я пошел на шум сам — уже не зрителем, а дублером, который знает, что сцена без него все равно его.

Тоннель у старой площадки я знал: Кэб два года таскал туда мешки и ворчал на свет. Сейчас там горели фонари — керосиновые, наших, студийных, с пометками невидимым маркером, — и под их светом разыгрывалась сцена, которую Кэб, судя по голосу, ставил не по сценарию.

— Еще раз, — гремел он. — Еще раз объясни, зачем мои карабины на твоем поясе. Медленно. Я старый, я люблю медленно.

Против него стояли трое. Охотники — я видел таких еще в том году, они ходили за ядрами классов, когда ядра еще были товаром. Эти были новее: ни автоматов, ни шума. У одного — веревка с удавкой, у второго — арбалет гражданской сборки, у третего ничего, и от этого ничего было неуютнее всего.

— Аренда, старик, — сказал тот, что с веревкой. — Площадка наша с субботы. Договор есть.

— Договор, — повторил Кэб и повернулся к своим ребятам — пятеро бывших постановщиков и грузчиков, молчащие люди с досками и фонарями. — Слышали? Договор. А я думал, карабины сперли. Приносите тогда договор сюда, положим на мешки — мешки у меня калиброванные, все проверим.

Тот, у кого ничего не было, сделал шаг вперед — и в этот шаг я вошел со своей стороны, в маске, по диагонали, как учат выходить на сцену, чтобы зритель видел силуэт раньше лица.

Маска встретила его намерение раньше, чем он сам его признал.

Я увидел витрину — свою, дьявольскую, ту самую, которую маска выставляет, когда хочет кого-то напугать, — и за стеклом витрины читалась мысль, еще не ставшая приказом: сначала старика у мешков, потом остальных, потом допрос про книгу. Простая, работящая мысль. Охотничья.

— Эй, — сказал я в тишину, которую фонари делают всегда, когда на них смотрят. — А без договора как?

Тот, с пустыми руками, обернулся. Маска посмотрела на него обоими глазами — я так и не понял, каким глазом, а может, обоими, — и он отступил. Не испугался: встал, как встают перед тем, что старше по рангу, — ровно, с паузой, как будто решал, к какому совещанию пришел не по адресу.

— Снимите его, — сказал он двум остальным, не мне, и тон у него был деловой, как у человека, который отдает распоряжения складом.

Веревка пошла вверх, арбалет поднялся — и Кэб, не повышая голоса, сказал то, что говорили на всех его площадках:

— Страховку не отстегивать.

Это было наше слово. Наше с ним. Трое охотников не знали, что это значит, — а Кэбиной бригаде хватило: доски встали в ряд, фонари развернулись в стену света, и я поймал нить — золотую, свою, из запястья — за крюк трубы над головой и ушел вверх в то мгновение, когда веревка с удавкой пришла в пустое место, где у тихих сценариев должна была быть моя шея.

Наверху, на трубе, я сорвал один из керосиновых фонарей и бросил между арбалетчиком и его ногами — не в него, меж, чтобы свет стал неудобным всем, — а потом уже сверху, сверху всегда лучше, я посмотрел на рынок сквозь маску и увидел то, за чем пришел.

Все лотки с книжицами. Все толпы слушающих. Все сухие аккуратные руки — одновременно обернулись к тоннелю. К свету. К шуму. Вся ярмарка повернулась одним телом, и в этом повороте было что-то от кассы, от счетоводов, от людей, которые знают, где должна лежать их запятая. Рынок реагировал как контора. Кто-то его писал.

Выбираясь из яруса, я зашел к Кэбу — проведать площадку. Он сидел на ящике и хмурился на тоннель, как хмурятся на чужого ребенка, который трогает инструмент. — Ты чего, старик? — Карабины кто-то считает, — сказал он. — Ночью. Стоят, пересчитывают, уходят. Я встаю — все на месте, все завернуто. А осадок — как от аудитора. — Он плюнул — сделал вид, что плюнул. — Бригада моя. Площадка моя. Приходи на сверку в субботу — сверим, чьи тут руки ходят. — Я пообещал прийти и пошел домой, а в голове вертелось: считают чужое имущество. Не крадут — считают. В этом городе счет всегда был первым шагом к чему-то второму.

Я ушел по трубам, пока фонари переставали быть нашими, — и все пути домой я чувствовал между лопатками взгляд человека с сухими руками, который так и не поднял на меня глаз, но записал.

Записал — я это знал так же верно, как знаю натяжение троса.

На двадцать втором я снял маску и долго смотрел на нее. Белое крыло было теплым. Шип — тоже. Обе половины — впервые за полгода. Она молчала обеими сторонами, как молчат люди, которые знают больше, чем сказали, и ждут, что догадаешься сам.

— Ладно, — сказал я ей. — Я догадался. Ты показываешь раньше.

Маска не ответила. Маски не берут обещаний — они их показывают.

ГЛАВА 4. СЧЕТ

(окна Системы и кассы. Редко. Сухо. Ценно.)

[СИСТЕМА]

Уведомление. Идентификация держателя №3. Запись в книге: не найдена. Поиск в тетрадях конторы: не найдено. Поиск в списках города: не найдено. Примечание: субъект существует. Записей о субъекте не существует. Расхождение: не классифицируется. Комментарий не предусмотрен.

[СИСТЕМА]

Уведомление. Реестр держателей. №1. Первый Нитевод. Статус: касса. Запись закрыта. №2. Запись не найдена. Поиск в книге: не найдено. Поиск в тетрадях: не найдено. Поиск в памяти свидетелей: не найдено. Примечание: записи №2 не существует вместе с тем, кто ее вел. Кто стирает держателя — стирает и память о держателе. Вопрос для сверки: может ли книга спросить с того, кого никто не помнит? Ответ: не классифицируется. Комментарий не предусмотрен.

[ДЕЖУРНАЯ КАССА — журнал осмотра]

Дыра, восточная граница. Дышит раз в 57 секунд. Ровно. Прежде дышала раз в минуту. Учащается? Нет. Ровность — это уже не ровность, это график. Дыры не должны держать график. Дыры должны дышать, как дышат.

Больше ничего не сделала. Я — без.

Мы посверялись молча — по обе стороны скамейки, как сверяются люди одной профессии, которым нечего доказывать друг другу. Потом графоман сказал, глядя на дыру: «Сэр, я ей не завидую. Она дышит — и все. А я считаю — и меня слышат. Вот вам весь мой афоризм на сегодня, сэр: дышать — не значит считаться.» — И, помолчав, добавил то, от чего у меня по спине прошло тепло: «Умер я, сэр, — не страшно. Страшно — чтобы дышали, а не считались. Вы уж, если что, — посчитайте меня вслух. Я проверял: графоманов вслух не вычеркивают. Мы — бесполезны для стирания: нас никто не запоминает и так.» — Касса, услышав это от меня вечером, записала в журнал: «Отметила графомана. Кто просит посчитать вслух — тот уже числится.»

[СИСТЕМА]

Уведомление держателю №5. Вопрос зафиксирован: «Кто будет сверять?» Ответ: запрос — книга взывает сама. Сверяющая сторона не требуется. Свидетельская сторона: дежурная касса. Примечание: свидетельская сторона ослаблена. Плановая замена: отсутствует.

[ДЕЖУРНАЯ КАССА — журнал осмотра]

Раз в 51 секунду. Он приходил смотреть. Стоял далеко, как стоят люди, которые не хотят мешать работе. Я знаю, кто он. Он знает, что я знаю. Мы не говорим об этом, потому что нам обоим положено только отмечать. Отметила его приход. Он отметил мою отметку — кивнул. Так и работает сверка после того, как кассу отпустили: киваем друг другу в темноте и делаем вид, что кабинка еще стоит.

[СИСТЕМА]

Уведомление держателю №5. Последнее уведомление до новолуния. Приход: достаточный для продолжения. Графа «Расход»: не заполнена. Напоминание не требуется. Книга считает сама.

Раз в 49 секунд. Приходил человек, которого я не смогла отметить. Стою, значит, смотрю на дыру — и вдруг понимаю, что сбоку кто-то есть. Обернулась: пусто. Обернулась обратно: никого. А в журнале — вот эта строчка, которую я сейчас пишу, значит, что-то я все-таки видела. Пишу и рука не верит. Касса, которая не может отметить. Это как дыхание, которое не считаешь. Отметила факт неметки. Пусть реестр сам разбирается. Только реестр, похоже, тоже уже не весь на месте.

[ДЕЖУРНАЯ КАССА — журнал осмотра, последняя запись перед новолунием]

Раз в 48 секунд. Дыра дышит чаще, а мне все труднее дышать. Не умирать — просто стоять. Кабинка станет самообслуживанием, я уже вижу табличку. Скучаю по ней заранее, как скучают по людям, которые еще не уехали. Он придет на новолуние. Он всегда приходит, когда цифры круглые. Я посмотрю на него и скажу то, что говорю всем, кого провожаю: — А я — без. Пусть запомнит эти слова хорошо. Когда-нибудь он спросит у меня, правильно ли он их понял. Я отвечу: а вот это ты у книги и спроси.

[СИСТЕМА]

Уведомление держателю №5. Вопрос зафиксирован: «Почему восьмая молчит?» Ответ: запрос не по адресу. Примечание: держатель задал его книге. Книга — не адресат вопросов про восьмую. Адресат — тот, кто пишет первым. Держателю рекомендовано не искать адресата. Адресат знает про вопрос. Себестоимость знания: вопрос.

[ДЕЖУРНАЯ КАССА — журнал осмотра]

Мальчишка-курьер принес мне чай в банке из-под кофе. Стоял, пока пила, потом сказал: тебя тут скоро не будет, да? Я спросила, кто сказал. Он пожал плечами: так, все говорят. Ты стала забываемой, тетя. Раньше я тебя замечал каждый день, а теперь — вспоминаю, что надо зайти. Как с день рождением. Записала. И долго после не смотрела на дыру, смотрела на банку. День рождением. Мальчишка уже забыл, как говорить это слово. Забвение не стирает большое. Оно стирает мелкое сначала — падежи, лица, дорогу к кабинке. Так сходят со счета: не вычерком, а тлей.

[СИСТЕМА]

Уведомление. Реестр держателей. №1. Первый Нитевод. Статус: касса. Запись закрыта. №2. Не идентифицирован. Запись стерта третьим держателем. [пометка заглохла и не дописана] №3. Записей не существует. См. предыдущее уведомление. №4. Коллекционер. Статус: сторож. Прошел метр. Имя берегла касса. Запись открыта. №5. Действующий. Приход: ведется. Расход: не заполнен. Примечание: в реестре четыре строки. Одна стерта, одна не существует, одна закрыта. Активная строка: одна. Вопрос для сверки: что надежнее — одна активная строка или одна стертая? Расхождение: не классифицируется.

Раз в 50 секунд. Вспомнила ту ночь. Биржа, свет, сто пятьдесят человек увидели свои нити — и я среди них стояла в стороне, потому что мне положено только отмечать. Я смотрела на них и думала: вот оно, сверкание, вот оно, как бывает, когда счет сошелся. И ни разу не спросила себя, сколько стоит сверкание, пока не стемнело и не пришлось считать заново. Теперь знаю. Сверкание стоит ровно столько, сколько стоит привычка к нему. Дальше — только осмотр. Записала, чтобы не забыть. Записала вслух — чтобы кто-нибудь подхватил.

[ДЕЖУРНАЯ КАССА — журнал осмотра, ночная]

Не спится. Сижу у кабинки, она мне уже снилась с табличкой. Думаю о держателе №5. Он молод. Не годами — строем: держатели должны быть старыми и уставшими, у держателя должна быть спина, которой удобно сутулиться над книгой. А у него спина каскадера, он и сидит над книгой, как над ямой: на корточках, наготове. Мне его жаль. Мне жаль всех, кто получает книгу раньше, чем спину. Но жалеть держателей — не моя графа. Моя графа: отметить. Отметила: ему жаль. Пусть и это куда-нибудь идет.

ГЛАВА 5. ТО, ЧЕГО НЕ ВИДИТ СОНЯ

Соня позвала меня не словами — она позвала меня молчанием. Пришла в четверг, не в субботу, села напротив и сказала: «Сегодня ходим. Я нашла, где». У Сони слово «нашла» весило как у других «доказал»: она три недели считала то, чего не видела, и итог, видимо, сошелся.

Мы спустились к старому руслу за полночь — я, Соня и ее тишина, которой она ходила, как другие ходят с фонарем. Канал делал свое черное дело: плыл мимо, никуда не спеша, и я впервые за годы стоял у воды без мысли о том, что она холодная. Способ лоцмана лежал за шеей ровным и тихим, как хорошо сделанная работа: он не тянул меня к воде — он стоял рядом со мной и смотрел на воду вместе, и это было новое чувство, похожее на то, как ходят рядом с тем, кого зовут по имени.

— Вот здесь, — сказала Соня у третьего причала.

Пока вода решала, Соня говорила — редко и как говорят в темноте, короткими фразами. Я спросил, когда она начала считать. Она сказала: «С четырех. Мать считала деньги — вслух, потому что вслух не воруют. Я думала, так и надо: деньги вслух, людей про себя. Потом дыра съела наш двор — не ту, которая дышит, а ту, которая молча стоит, — и мать перестала считать. А я — нет. Я пошла считать людей. Оказалось — людей вслух считать можно только одно: можно ли им верить.» — Она помолчала. — Так что я не гадалка, ангел. Гадалки смотрят вперед. Я смотрю — что осталось. Вперед смотреть — это дорого. Остатки — бесплатно». — Я запомнил: вот откуда берется второй сверщик конторы. Из двора, который съела молчаливая дыра. Из матери, которая перестала. Кто считает остатки — тот никогда не удивляется.

— Здесь что?

— Здесь счет не сходится.

Она говорила о счете, как говорят о погоде — буднично, — и только руки ее на коленях сложились теснее. Я сел на причальную тумбу, готовый ждать: у Сони рабочий процесс был не быстрее рассвета, и торопить ее было все равно что торопить саму Систему.