Полуночные ведьмы

Он поцеловал ее в щеку и, не сказав больше ни слова, вышел, сжав в руке голубую карточку. Элен слышала его шаги по шатким ступеням, шорох ткани рукава, когда он потянулся поправить шляпу.

– Нам тоже пора идти, – с прежней ровной интонацией сказала Агнес.

Элен понимала, что споры и протесты не сработают. Оставалось лишь покорно следовать за матерью. Они направились к переулку, ведущему к улице до набережной. Свернули и пошли прочь от гавани, чьи когда-то оживленные берега теперь были серыми и пустыми. Яркие старые деревянные рыбацкие суденышки сменились громоздкими белыми металлическими немецкими торпедными катерами.

– Документы взяла?

– Да, мама.

– А билет?

– Да, мама.

Агнес ускорила шаг, когда они повернули на другую улицу. Потом обе остановились, услышав стук каблуков мужских ботинок по мостовой.

Молодой офицер направлялся прямо к ним. Он был в отглаженной облегающей униформе, золотистые пуговицы блестели на солнце. Немецкие военные выглядели очень опрятно, всегда в чистой одежде, с идеальными прическами волосок к волоску. На фоне здорового цвета их лиц городские жители казались серыми, мрачными и совершенно измученными.

Агнес и Элен ждали, пока офицер приблизится к ним. И хотя они привыкли к военным за эти два года, Элен чувствовала, как напряжена мать.

– Мадам, мадемуазель, – обратился он к ним, подойдя. Французский у него был чистый, но все же с акцентом.

– Добрый день, месье, – вежливо поздоровалась Агнес. Выбора не было: приходилось вести себя как можно тише и незаметнее.

– Вы, мадемуазель, в школу идете? – спросил немец у Элен.

Солдаты часто подходили и заговаривали с ней. Когда они вели себя по-доброму и вежливо, когда они смущались, как этот молодой человек, стараясь правильно использовать французские слова, Элен хотелось ответить им. Просто поболтать, как семнадцатилетняя девушка с молодым парнем.

Она отрицательно помотала головой, как всегда стыдясь непрошеной мысли, что эти солдаты могут быть не винтиками фашистской машины, а просто людьми.

– На поезд, – ответила мать за нее, положив ладонь на талию Элен. – В Руан, повидаться с родственниками. У нас с собой есть все необходимые документы и бумаги. Хотите проверить?

– Нет, – сказал офицер и выпрямился еще сильнее. – Нет нужды. Можете идти. Доброго дня.

Они двинулись дальше по улице.

– Давай быстрее, – шепнула Агнес, когда они оказались на безопасном расстоянии от офицера, – скоро будем на месте.

Через несколько минут они уже стояли напротив маленького железнодорожного вокзала. Элен не была тут несколько лет. Скромное деревянное здание, как многие дома в городе, задрапировали огромным баннером с нацистским флагом. Белый круг с черной свастикой на полотнище кричащего ярко-красного цвета, который дед называл la parodie[2]. Возле здания стоял транспорт: черные легковые автомобили, военные грузовики, повозка, запряженная двумя красивыми вороными конями. Животные обмахивались блестящими хвостами, отгоняя мух.

Ладони у Элен вспотели от волнения. Она наблюдала за матерью в надежде уловить хоть малейший намек на то, что та передумает.

– Мама, – позвала Элен.

Агнес открыла сумку, вытащила оттуда красную записную книжку и протянула дочери:

– Она теперь твоя. Чтобы напоминать тебе о том, кто ты.

Элен не верилось, что мать расстается с записями, такими драгоценными и важными для нее.

– Храни в безопасном месте.

Элен хотела возразить, но не успела: Агнес взяла лицо дочери в ладони и приблизилась так, что девушка видела поры на носу матери, лучики морщин возле глаз.

– Делай то, чему я тебя учила, – сказала Агнес. – Ничего сверх того. Ничего другого. Понимаешь?

Элен знала, о чем речь: бездыханный кот, который вдруг вскакивает на все четыре лапы, и она, еще девочка, визжит от радости, а в глазах матери плещется ужас.

– Обещай мне! – Агнес не сводила глаз с дочери.

Элен отогнала прочь воспоминания и кивнула:

– Да, мама.

Мать отпустила ее и посмотрела на огромные круглые часы на фасаде здания вокзала.

– Ну все, иди. – Она протянула дочери саквояж. – Тебе нужно найти свой поезд. Место у окна.

– Да, мама, – повторила Элен, но продолжала стоять.

– Иди же, – поторопила Агнес, тронув легонько плечо дочери. – Мы скоро увидимся, очень скоро.

Элен сжала записную книжку, не отрывая взгляда от лица матери. Девушка помнила каждую черточку, все впадины и выпуклости лица Агнес. Черты матери не отличались ни мягкостью, ни тонкостью. Твердая линия подбородка, орлиный нос, по-мужски выступающие скулы. Но когда Агнес была в своей среде и занималась тем, во что верила, или просто раскладывала травы для сушки на кухне вместе с дочерью, грубоватое лицо обретало особую красоту. Эта красота была подобна морским волнам, набегающим на берег и сияющим в лунном свете. Элен никогда не чувствовала в себе призвания, вдохновенности и служения, которые видела в матери. В себе Элен всегда ощущала неуверенность.

– Конечно, мама, – сказала она. И больше ничего не успела сказать, даже не попрощалась, потому что Агнес развернулась и пошла прочь, оставляя бледные следы на грязной дороге.

Элен смотрела, как мать уходит вглубь по старой улице, а город просыпался. Девушка стояла с саквояжем, в другой руке сжимая билет. Агнес скрылась из виду, и вокруг остался только город с подернутым дымкой небом, отблесками моря. Спокойного, глубокого и ожидающего чего-то моря.

Глава 3

Ричмонд, Вирджиния, 2019 год

ЛУИЗА

На улицах было темно и пустынно, когда мать Луизы, Бобби, везла дочь на машине из больницы домой. Врачи проводили обследования и анализы почти до полуночи и только тогда отпустили пациентку. Луиза в прострации смотрела в окно, где проплывали витрины магазинов, патио ресторанов с аккуратно составленными друг на друга стульями и ряды коттеджей 1920-х годов.

В голове снова и снова проигрывалась поездка в скорой, часы ожидания в приемном покое, искаженное ужасом лицо матери. И те несколько минут перед аварией, когда они с Питером поругались. Они редко ссорились, но в то утро он держался отстраненно, когда приехал отвозить ее в бассейн. В руках у него был пакет с фастфудом, на бумаге проступили жирные пятна.

Луиза подумала, что он так ведет себя из-за того, что случилось на вечеринке у Кайла, хоть Питер и уверял, что ничего не помнит. Когда они выехали из своего района, он посмотрел на нее и неожиданно спросил:

– Ты правда хочешь уехать в Нью-Йорк?

Луиза сперва не знала, как ответить, хоть и выдохнула с облегчением, что не придется обсуждать признание Питера. Но она не очень поняла вопрос. Нью-Йоркский университет несколько лет был ее главным планом. Мечта родилась в маленьком номере отеля, когда Луизе исполнилось шестнадцать. После экскурсии по университету мама громко восхищалась библиотеками, общежитием и учебным корпусом. Вечером они сидели на кровати в номере отеля и просматривали на мамином телефоне учебные курсы.

– Смотри, сколько тут направлений по экономике: экономика в СМИ, экономика инноваций, микрофинансирование и учет, – перечисляла мама, поддразнивая. – Твой математический зануда-мозг будет на седьмом небе от счастья!

Ее глаза так сияли, что Луиза и сама загорелась.

– Ну да, о чем речь, ты же знаешь, – ответила она Питеру. – В пятницу уезжаю.

– И что потом? Диплом по экономике? Отправишься покорять мир финансов?

Едкость в его голосе поразила ее. Они с Питером не обсуждали ее планы с тех пор, как Луиза сообщила ему о своем решении по поводу Нью-Йоркского университета. Питер избегал разговоров о будущем, но Луиза старалась не принимать это на свой счет. Он ведь не смог никуда поступить, даже в техническое училище. И хотя Питер отшучивался, она знала, что он глубоко переживает.

– Что за внезапные подозрения насчет Нью-Йоркского университета? Прекрасное место.

Питер нервно кусал ногти на левой руке.

– Прекрасное место. Для некоторых.

У Луизы голова раскалывалась с похмелья. Она не хотела ругаться. Она хотела хорошо провести последние дни в Ричмонде вместе с лучшим другом.

– Что ты хочешь сказать, Питер?

Он продолжал кусать ногти, хотя, кажется, уже сгрыз их до мяса.

– Это не… Кажется, будто это не ты.

Он поправил зеркало, въезжая в поток машин, направляющихся по мосту над бурлящей рекой Джеймс, поднявшейся от дождей прошлого месяца. Луиза потерла висок. Она понятия не имела, о чем речь. А кто она, по его мнению, на самом деле? Все, что происходило последние два года, каждый урок, каждое дополнительное занятие приближали ее к поступлению в университет.

– Нам не шесть лет, и мы не играем в переодевания в подвале вашего дома. Я вот помню, ты астронавтом стать хотел. И что с того?

Губы у Питера дрогнули, но он не улыбнулся.

– Я понял твою точку зрения, но… – Не отрывая глаз от дороги, он вздохнул, словно собираясь с духом. – Просто скажи, что едешь туда ради себя, а не ради своей мамы. Один раз честно скажи, и я больше никогда не подниму эту тему.

– Зачем ты так? – удивилась Луиза. Да, ее маме нравился Нью-Йоркский университет, но ведь Луиза сама его выбрала. Она, а не мама решила туда поступать. Или Питер считает ее марионеткой? – Конечно, я еду по собственному желанию, а не для мамы.

– У нее все будет хорошо, Луиза, – мягко сказал Питер, – у нее давно уже все в порядке. Нет необходимости принимать решения только для того, чтобы порадовать маму.

У Луизы скрутило живот. Питер лучше других знал, как тревога за маму влияла на ее жизнь, как тяготили ее бесконечная печаль и приступы депрессии матери даже спустя годы после того, как они переехали из дома с садом в Ричмонд. Мамина тоска была подобна реке, которая полноводно текла через все детство Луизы, создавая долины и ущелья в ее душе. А Питер считает, что она может просто притвориться, будто ничего не было? Будто горький опыт не отзывается так живо в каждой клетке ее тела?

– Лучше быть таким, как ты, да? Сказать, что хочешь годик подумать, хотя на самом деле просто не смог никуда поступить. Радоваться, что родители подарили машину. У меня так не выйдет, Питер. В нашей семье тех, кто облажался, по головке не гладят… – Луиза осеклась, ее тут же охватило раскаяние. – Я не имела в виду, что…

Питер, стиснув зубы, молчал, не поворачиваясь в ее сторону.

– На самом деле я думаю, что даже здорово немного подумать, – пробормотала Луиза, – отправиться путешествовать. Можно поехать куда угодно. И… и делать все, что захочется!

Она с тревогой наблюдала, силясь понять, услышал ли он ее.

– Я не облажался, – тихо сказал Питер.

А потом яркая вспышка, визг шин, и все исчезло до следующего воспоминания: Питер лежит, распластавшись, на земле.

Стоило Луизе закрыть глаза, как она невольно представляла его переломанное безжизненное тело. А через какие-то миллисекунды и в то же время целую вечность он оживал и с широко раскрытыми глазами бодро разговаривал с медиками.

Мать припарковала машину напротив дома и молчала несколько секунд. Она была тихой и напряженной еще с больницы, и Луиза никак не могла понять почему. Все анализы были в норме, а потом они поговорили с Мэрион, мамой Питера, и у него тоже все анализы были в норме, никаких повреждений и переломов, разве что несколько синяков и царапин.

Луиза повернула голову и посмотрела на белый дом Питера в стиле кейп-код[3], стоящий напротив, через улицу. Потрогала синяк на плече.

– Пойдем-ка в дом, – вздохнула мама. – Ты, наверное, умираешь от голода. Я что-нибудь приготовлю, если хочешь.

– Мам, – дрогнувшим голосом произнесла Луиза. Она чувствовала, как слова, которые клокотали внутри целый день, поднимаются к горлу. Она хотела прокричать их всем, кого видела в больнице, всем врачам и медсестрам, которые качали головой и говорили, как им обоим повезло, что они выжили и отделались легкими ссадинами. Она хотела заорать то же самое Питеру, когда наконец увидела его. Его держали в отделении неотложной помощи дольше, чем ее. Мама провела Луизу в палату, где он спал, и она едва сдержалась, чтобы не закричать, разбудить его, рассказать, что она знала и видела на самом деле. – Мам, Питер был мертв, – сказала она.

Повисла плотная тишина, и Луиза даже подумала, что мать ее не расслышала.

– Ты пережила такую психологическую травму, – наконец отозвалась Бобби. – Совершенно нормально, что ты… растеряна. Нужно поспать. Утром будешь чувствовать себя гораздо лучше.

Луиза отстегнула ремень, вздрогнув от звонкого щелчка. Открыла дверцу и пошла за матерью по кирпичной дорожке к дому.

– Ты не слышишь? Он был мертвый! Он вылетел через лобовое стекло и сломал шею. Я знаю. Я видела.

Бобби остановилась и повернулась к дочери. Даже в темноте Луиза видела, как побледнело лицо матери, как дрожат у нее руки.

– Главное, что он жив. Ты сделала непрямой массаж сердца, спасла ему жизнь, и он полностью поправится.

– Я же говорю тебе, у него шея была сломана. Вывернута под неестественным углом.

Бобби покачала головой, словно пытаясь отогнать от себя слова дочери.

– У тебя был шок, и глаза сыграли с тобой злую шутку. На самом деле ты не видела того, о чем говоришь.

– Не было у меня никакого шока, – захлебываясь злостью, с трудом выговорила Луиза. – Все случилось по-настоящему. Я видела Питера сразу после аварии. Он вылетел через лобовое, мам. У него не просто сердце остановилось, у него… он… Реанимация никак не могла его спасти.

Мать растерла остатки макияжа по лицу. Ей недавно исполнилось сорок, но морщин было совсем немного, и выглядела она моложе большинства родителей Луизиных одноклассников.

– Луиза, милая, уже поздно. И ты измучена. Может, ты ударилась головой сильнее, чем помнишь. И у тебя случилась… галлюцинация, все перепуталось, или ты в беспамятстве была. Давай зайдем в дом.

Бобби быстро, не оглядываясь, направилась к крыльцу. Когда Луиза зашла внутрь, мама уже была на кухне и доставала хлеб из шкафа. Она работала риелтором и обычно даже по вечерам была занята, показывала дома или назначала встречи, так что ей было совсем не до кулинарии. Зато она преуспела в искусстве приготовления бутербродов, что называла своим единственным талантом в домоводстве.

– Я не хочу есть, – с порога предупредила Луиза.

Бобби занесла нож над буханкой и остановилась.

– Мам…

– Не надо, – помотала головой мать. Возможно, она хотела произнести это про себя, но слова сорвались с губ.

Бобби положила нож, закрыла глаза и схватилась пальцами за край стола. Тихо гудел холодильник, стрекотали цикады и кузнечики во дворе, где-то вдалеке проносились машины.

– Ты права, – наконец сказала Бобби. Она открыла глаза, и они вспыхнули в свете кухонных лампочек. – Все случилось по-настоящему. Я тебе верю. – Она усадила дочь за стол и села сама.

Злость испарилась, Луиза была опустошена. Она никогда себя так раньше не чувствовала.

– Думаю, я его вернула. Он умер, а я вернула его.

– Да, – кивнула Бобби, – верю, что так и было.

Такой реакции Луиза не ожидала. В голосе матери не было удивления или шока, лишь горькое понимание и принятие.

– Я должна была рассказать тебе. Еще несколько лет назад должна была. – Бобби сплела пальцы в замок перед собой. – Не знала, что ты будешь как я. И как она. Пыталась убедить себя в том, что ты не такая.

– Какая «такая»?

Бобби глубоко вздохнула, будто слова давались ей с трудом.

– Целительница.

Прежде чем Луиза что-то ответила, мать положила ладонь ей на плечо. Сначала мягко и неуверенно, но Бобби тут же усилила давление, и под кожей у Луизы разлилось тепло, защекотало, пошла волна, и боль исчезла. Она уставилась на мать, а в памяти всплывали воспоминания из детства, когда они жили в Крозе. Саднящие колени или ожоги, которые переставали болеть от поцелуя бабушки. Красное горло или боль в животе, уходящая, как отлив, когда прабабушка брала ее к себе на колени.

– Я не понимаю, – пробормотала Луиза.

– Конечно, милая, – грустно ответила мать, убирая руку с плеча дочери. – Мне кажется, я и сама толком не понимаю. И не знаю, как объяснить тебе. Но есть тот, кто знает.

* * *

Луиза проснулась от стука в окно спальни. Она перевернулась на другой бок, блаженно улыбаясь: кошмар приснился, ну конечно же. Авария, больница, разговор с мамой. Но тут же она окончательно проснулась и села на кровати, ощутив боль на уровне глаз там, где по лицу ударила подушка безопасности. Снова настойчиво постучали. Луиза опустила ноги на пол и пошла к окну. По пути взглянула на телефон: почти четыре утра, и только один человек мог быть здесь в такую рань.

Она открыла окно и уставилась на медицинский браслет на кисти Питера. Она не могла взглянуть ему в лицо, перед глазами была картинка: Питер лежит, распластавшись, на земле.

– Ты как? – спросил он.

Она хотела кивнуть, но не могла оторвать глаз от браслета.

– Луиза! – требовательно позвал он.

Она наконец заставила себя поднять глаза. В лице Питера не было ничего необычного, ничего из ряда вон выходящего. Никаких признаков того, что они не доехали до бассейна, как планировали.

– Как ты? – повторил он.

– Хорошо. – Она прислонилась к раме.

По темной улице проехал мусоровоз.

– А по лицу не скажешь, что у тебя все хорошо.

Луиза не знала, что ответить. Казалось абсурдным вообще разговаривать с ним, делать вид, будто несколько часов назад у него не останавливалось сердце, а электрический разряд с ее ладоней не прошиб ему грудь, когда она делала непрямой массаж сердца.

– Я просто устала. – Она замерла, ожидая следующего вопроса. – И вообще, это мне полагается спрашивать, как ты себя чувствуешь.

Питер прислонился к раме с внешней стороны.

– Все прекрасно. Не знаю, как это получилось. И никто не знает. Врачи упорно пытались понять, что со мной не так. Кажется, нет ни одного обследования, которое мне не провели. – Питер пристально посмотрел на нее. – Они сказали, это только благодаря тебе. Ты проводила реанимацию. И спасла мне жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Божий приют (фр.) – традиционное название французских городских больниц. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Пародия, нелепость (фр.).

3

Популярный в США XVII–XX веков архитектурный стиль: одноэтажные домики с жилой мансардой под крышей и наружной отделкой из сайдинга.