Жены убийц и их тайная жизнь

– Боже, я сейчас расплавлюсь.

Она подливает себе мятного джулепа, которого приготовлен целый кувшин, размешивает его коктейльной палочкой, осушает стакан в три большущих глотка. Снова глядит на Беверли, вздыхает.

– Вчерашнее переживаешь? – Марго решила поддержать Бев. – Судя по всему, ты была великолепна.

– Напрасно я согласилась, – Бев качает головой, поджимает губы. – Слишком много внимания. И пересудов. Теперь соседи только и говорят, что об этом; о нас троих.

– Знаешь, Бев, обыватели считают, что мы должны до скончания дней своих в церкви поклоны отбивать, каяться. Оно тебе надо?

Марго никогда не чувствовала за собой вины за деяния мужа. Вообще, что есть вина, как не бесполезный артефакт из прошлого? Марго наливает еще целый стакан джулепа и выкрикивает, держа кувшин за ручку:

– Лично я не уйду покорно в добрый мрак![8]

Судя по характерному сигналу, настало время полуденных новостей; от внимания Марго не укрылось, что Беверли напрягается и садится так, чтобы лучше слышать.

– А на соседей рукой махни! Люди всегда сплетничают – такова их натура, – произносит Марго под перечисление новостных тем. – Лично мне скрывать нечего.

– Они вообще знают, кто мы такие? – спрашивает Элси, набрасывая на плечи легкий шарф. – В смысле, твои соседи?

– Видимо, думают, что у нас тут нечто вроде пресловутого клуба разведенок. – Марго тянется за лосьоном для загара и выдавливает изрядную порцию себе на область солнечного сплетения.

– Больше похоже на клуб выживших, – произносит Элси.

– Слишком депрессивное определение, – хмурится Беверли.

– Вот именно. И давайте закроем тему. Не хватало мне только депрессии! – Марго закуривает. – Я не прочь приготовить нам всем по «Маргарите». Беверли, где у тебя соль?

Марго встает и бросает газету на стол.

– Большинство убийц прикончили заодно и своих жен или подруг, так что формально – да, мы – выжившие, – поясняет Элси.

Марго закатывает глаза.

– И вдобавок мы – жертвы; не забывай об этом, – добавляет Беверли.

– Извини, Бев, но вот это вот, – Марго пальчиком рисует в воздухе широкий круг, – явно не та обстановка, в которой представляешь себе типичную жертву.

Элси громко фыркает. Ханжа – она ханжа и есть. Марго познакомилась с ней исключительно по настоянию Беверли: та несколько месяцев вела с Элси переписку, они рассказывали друг другу о бывших мужьях. Ну и Бев решила, что Марго не повредит взглянуть на женщину, которая точно так же влипла.

А впрочем, это ведь правда. Жены преступников – действительно жертвы, и есть в их облике некая общая черта. Марго сама видела – в газетных статьях, в телерепортажах. Особенно бросается в глаза, если преданная жена идет за своим благоверным в суд, убежденная, что ее Джо (Бобби, Фрэнк) просто не может быть в ответе за столь отвратительные поступки. «Он всегда был так добр, – твердит бедняжка журналистам, когда приговор уже вынесен, когда публично раскрыты все чудовищные детали, все неопровержимые факты. – Дома ни разу ни на кого руку не поднял!»

– Мы не безмозглые жеманницы. Мы узнали правду; мы рассердились – и движемся дальше, – выдает Марго.

– По-твоему, это можно назвать продвижением? – спрашивает Беверли. – Я вот лично была вынуждена заново все пережить, да еще и перед толпой копов.

– А я пью коктейль, хотя на часах еще только половина третьего дня; стало быть, двигаюсь дальше, – отвечает Марго.

– А я вырезала целую горку дынных шариков, – жалким голосом сообщает Элси.

Когда воздух лиловеет, когда солнце, угасая, пятнает горизонт янтарными вспышками на небе, Марго берется помочь Беверли с посудой. Дети уложены спать, Элси укатила к себе в Бербанк[9], но в гостиной телевизор все еще не выключен, и сквозь стены сочится голос Рональда Рейгана, сетующий на битников и радикалов.

– Ты уже определилась, как отметишь годовщину? – спрашивает Марго, затягивая передник с принтом из бежевых кроликов. – Пять лет – дата, что ни говори.

– А ты как отметила свою дату? – вопросом на вопрос отвечает Беверли, вытирая руки полотенцем для посуды, швыряя его на столешницу мятно-зеленого оттенка. За спиной у нее прерывисто гудит такой же мятно-зеленый холодильник, к которому магнитами прикреплены детские рисунки.

Впечатление, будто правда о Стивене, муже Марго, раскрылась считаные минуты назад – и в то же время кажется, что прошли долгие годы. Марго оборачивается, прислоняется к раковине, натягивает желтые резиновые перчатки; в зубах у нее сигарета.

– Опрокинула десять «Манхэттенов» и отключилась на кушетке.

– Марго…

– Ладно, ладно. Я в церковь сходила.

На секунду повисает тишина.

– Марго Грин была в церкви?

Марго и сама знает: где она – и где религия? Церковь – это не про нее. Про нее – голливудские особняки и шифон цвета фуксии. Но верно и другое: в пятилетнюю годовщину она просто не представляла, что делать.

– Разумеется, это было кошмарно; я еле выдержала, – продолжает Марго и, почувствовав резкое отвращение к неприглядному переднику, рывком развязывает тесемки. – Теперь-то уже это дело давнее. – Она бросает передник на разделочный стол, машет рукой. – К чему душа лежит, тем и займись. Ерунда, не ерунда – лишь бы тебе самой не претило.

– Хотела тебе кое-что показать.

Марго умолкает, заинтригованная.

Беверли шарит за хлебницей, достает конверт.

– Вот что я получила. Вчера кто-то положил мне его на ветровое стекло, «дворником» прижал. Я увидела, когда вышла из зала.

Марго стягивает перчатки, берет конверт, читает.

– Тебя на телевидение пригласили? – Она глядит на Беверли поверх листка бумаги. – Это ради круглой даты?

– Ну да. Местная станция. Мелочь.

– Ничего не мелочь. Ты пойдешь?

– Вообще-то не собираюсь. – Впечатление, будто Беверли заранее продумала ответ. – Не могу я выступать по телевизору. Я вчерашний вечер еле выдержала.

Марго отправляет письмо обратно в конверт, пристально глядит на подругу.

– Ты этим заниматься не обязана, Бев, сама знаешь.

– В смысле? – Рука Беверли инстинктивно касается шеи.

– У тебя радио целый день работает. И телевизор тоже. А взять этот твой альбом – ты ведь туда каждую новую заметку вклеиваешь… – Марго известно, что Беверли выискивает и хранит заметки о преступлениях, похищениях женщин, домашнем насилии.

– Просто не хочу пропустить что-нибудь важное.

– Предположим. Но ты ведь понимаешь, что не несешь личной ответственности за безопасность других женщин только потому, что твой бывший муж – убийца? – Марго ловит и удерживает взгляд подруги. – Это не твоя вина.

Беверли тушуется, а по радио начинается выпуск вечерних новостей. Снова знакомое напряжение, снова Беверли навострила уши. Наверное, это здорово выматывает – каждую секунду быть начеку.

– Не можем мы удержать мерзавцев от их мерзких дел.

Беверли распахивает глаза – огромные, синие, ясные, полные решимости.

– Так прямо и не можем?

Глава 4

Щелкунчики уже в офисе. Как ни старается Элси приехать раньше них, доказать, что ей очень-очень дорога ее должность, щелкунчики, судя по всему, прямо на работе и ночуют; занимают места за пишущими машинками, едва зажигается свет. Вот тоже – отряд роботов. Иногда Элси вбегает в офис вообще до рассвета, когда только-только открываются табачные ларьки; вот она, с красными, слезящимися глазами влетела в дверь, глядит – а щелкунчики в своих вечных блузках пастельных тонов, с бантами у горла уже стучат по клавишам.

Когда Элси назначили помощницей редактора, Пола Хантера, она вообразила, что вот оно: пробилась-таки, еще шаг сделала к мечте – должности штатного репортера в «Лос-Анджелес сигнал». Способности у нее есть, и упорства довольно, и квалификация получше, чем у большинства коллег-мужчин. Идеи репортажей не умещаются в ее записных книжках; она придумала столько новых рубрик! А как она довела бы до совершенства уже опубликованные статьи! Может, ей поручат какую-нибудь колонку? Книжный обзор? Или театральный? Вместо этого Элси постоянно задвигают; она готовит кофе на всю редакцию, печатает письма, а для самых ценных знакомых Пола Хантера добывает билеты на матчи, в которых играют «Нью-Йорк Джайнтс».

Элси садится к своему столу. Здесь идеальный порядок, стопочкой сложены несколько книг – Джоан Дидион, Кэтрин Энн Портер, Трумен Капоте; пишущая машинка у Элси всегда вычищена. Газета раскрыта на странице с почти разгаданным кроссвордом. Осталось вспомнить последнее из ключевых слов – столицу Албании; Элси напрягает ум, когда один за другим начинают появляться коллеги.

Каждому она улыбается, говорит «Доброе утро», прибавляя имя, с достоинством принимает все новые поручения, будто мало у нее своей работы.

– Скажи Хантеру, я жду его замечаний к очерку про Бобби Сила[10]. Они что, где-то потерялись?

– У меня встреча с Полом в одиннадцать сорок пять, а мне надо перенести ее на три пятнадцать. Не забудешь, лапонька? Это важно. Я уже Грегсона отловил.

Ну конечно, лапонька не забудет. Лапонька всех вас за пояс заткнула бы, дали бы ей только шанс. Хотя и не покажет, никогда не покажет, что должность ассистентки – отнюдь не ее «потолок». Даром что этак она в ассистентках и завязнет. Просто способные молодые женщины в «Сигнале» не задерживаются. И не потому, что неряшливо печатают. «Выскочка» – вот худший ярлык, который тебе могут навесить. Ага, вспомнила! Элси тянется за ручкой, вписывает в клеточки кроссворда: «Т-И-Р-А-Н-А».

Пол Хантер появляется чуть позже девяти, да не один, а с женщиной. Элси заинтригована. Незнакомка высока ростом, но главное – волосы у нее не завиты и не зафиксированы намертво лаком, как у остальных сотрудниц «Сигнала», а спускаются до плеч свободными, естественными кудрями. И одета она иначе, непохоже на щелкунчиков или ассистенток – ни юбки, ни туфель на высоких каблуках, ни слоя штукатурки. На ней – брючный костюм. От брючных костюмов мужчины теряют головы.

– Минуточку внимания! – Хантер хлопает в ладоши и ждет, когда утихнет вечный офисный гул. Под потолком, как жирная зеленая муха, поблескивает голая лампочка.

– Это наш новый репортер, Патрисия Фаулер, – выдает Хантер. Впечатление, что он указывает не собственно на Патрисию Фаулер, а на ее брючный костюм. – Нам с ней крупно повезло. Она для нас ценное приобретение.

Патрисия как будто хочет заговорить, но ей на запястье ложится крекая рука Пола Хантера.

– У нее огромный опыт, а к нам она пришла прямо из «Таймс».

Щелкунчики синхронно вскидывают брови. Патрисия пронзает взглядом руку Хантера.

– Она будет работать в одной команде с Мэттсоном и Хоупом – это что касается мировых новостей; а под началом Хестона Патрисия займется криминальной хроникой и, конечно, местными новостями.

Элси едва сдерживает горькую усмешку. Новенькая, значит, сразу станет репортером, а Элси по-прежнему – девочка на побегушках у Пола Хантера? Ей тоже по плечу работа репортера – она в этом уверена. Правда, у нее нет блестящего опыта в «Таймс», как у этой Патрисии; но и у Патрисии нет против Элси других козырей.

– Работаем, – командует Хантер. – Главы отделов – ко мне в кабинет.

Элси жаждет поучаствовать в утренней планерке; если бы только ее тоже позвали, предложили место за столом, впустили в свой круг, выслушали ее идеи! («Почему бы не осветить роль женщин в антивоенном движении штата Калифорния? Почему бы не написать очерк о Бобби Гибб – женщине, которая просочилась в толпу марафонцев-мужчин и пробежала всю дистанцию?»). Вместо этого Элси наблюдает, как несколько одинаковых фигур вваливаются в кабинет к Полу: брюки у всех оттенка пригоревших тостов; плеши, которых не касается солнце, творожисто-бледны.

Внезапно Хантер встает из-за стола и манит Элси в кабинет, немало ее смутив.

Она глубоко вдыхает и отодвигается на стуле столь поспешно, что ножки скрипят. Неужели свершилось? Наверное, у Хантера открылись глаза, когда он нанял Патрисию. Или у него наконец-то появилась история, для подачи которой нужен женский взгляд. Пусть там все предсказуемо – статистика родов, женское здоровье, свадьба голливудской звезды – Элси возьмет этот материал.

Она входит; Хантер успел усесться обратно, все обсуждают заголовки. Селмен, заместитель начальника отдела новостей, перечисляет главные дневные события: пропавшие женщины, марши за гражданские права, ненависть Джона Леннона к Иисусу[11].

Элси чуть покашливает.

– Да, Элси, что у вас? – резко спрашивает Хантер, тасуя толстую стопку статей.

Элси могла бы их прочесть, высказать свое мнение, сделать корректуру. Руки буквально чешутся, но Элси подавляет порыв протянуть их к бумагам.

Хантер поднимает взгляд.

– У меня сегодня встреча с Хэллидеем. А в баре – засуха. Мне нужен шотландский виски. Сделайте одолжение, принесите.

И машет рукой: мол, все, на выход.

Плечи Элси опускаются сами собой.

– Элси? – Хантер недоволен, что она еще топчется на пороге.

– Да, мистер Хантер.

Элси закрывает за собой дверь, отгораживается от нарастающего смеха.

Позднее, когда в офис прокрадывается послеобеденное затишье, Элси возвращается с бутылкой виски.

Стучится к Хантеру, обнаруживает, что кабинет пуст, и ставит коричневый бумажный пакет ровно посередине стола. Она уже готова уйти, как вдруг звонит телефон. Элси колеблется. Обычно звонки поступают сначала на ее номер, а уж она переводит их по назначению. И тем не менее нужно ответить. Звонок, наверное, важный; если Элси пропустит его, не избежать ей проблем.

– Кабинет Пола Хантера.

Звонящий не тратит слов впустую. Он – из управления шерифа округа.

– Речь о Джейн Доу, обнаруженной после торжественного вечера. О так называемой Блондинке. Передайте Хантеру, чтобы связался со мной. Я на месте до шести.

Элси торопливо записывает, оставляет листок под бутылкой виски и пытается абстрагироваться от покалывания в кончиках пальцев. Без сомнения, именно об этой жертве вчера сообщила Беверли. Воображение Элси рисует илистый поток, который струится по отделу новостей, от сотрудника к сотруднику. Хантер найдет ее записку, когда вернется; он позвонит шерифу, распахнет дверь, созовет репортеров на срочное совещание. Пожалуй, пустят и Патрисию Фаулер. А Элси – не пустят, и сидеть ей за дверью, пока там, в кабинете, вершатся дела.

Снова, всегда – без нее.

Джейн Доу. Элси известен этот юридический термин. Неопознанный женский труп – вот что он означает. Элси медлит на пороге кабинета, бессознательно сжимает и разжимает кулак. В ее власти все изменить; раз в жизни она первая займется происшествием.

Она разворачивается, идет к столу, забирает записку и твердой рукой прячет ее в карман.

Глава 5

– Будь добра, Бев, подай сигареты.

Беверли приподнимает голову (которая покоилась на груди Роджера), шарит на тумбочке, берет пачку сигарет, подавляет желание прихватить и себе сигаретку. Близость с Роджером всегда так на нее действует: Беверли слегка на взводе. Потому что вот эту кровать она делила с мужем, и постельное белье то же самое, в цветочек, хотя и поблекло, и старый матрас, кажется, «запомнил» Генри, сохранил вмятины от его локтей и коленей. Порой по ночам, когда Роджер уходит, эти вмятины видятся Беверли меловым контуром с места преступления. По сути, контур это и есть – затяжное послевкусие смерти.

Когда все случилось, Беверли не захотела менять место жительства, как Марго, переехавшая в Лос-Анджелес из Нью-Йорка, или Элси, которая сменила дрянной коттедж в Хейт-Эшбери[12] на еще более дрянную квартирку в Бербанке. Держит Беверли в этих стенах эффект присутствия Генри: ее муж здесь, в диванной обивке, в старинных, мутных стаканах, что задвинуты в глубину буфета.

Беверли возвращается в тепло, излучаемое Роджером. Под ухом у нее стучит сердце Роджера, заглушая мурлыкающе радио (транслируют «Мы брели в ночи»[13]). Простыня сбилась к изножию кровати, колено Беверли – на бедре Роджера. Форменная одежда валяется на полу, и только полицейский значок, как всегда, заранее бережно снят и положен рядом с упаковкой валиума[14] (который Беверли периодически таскает у матери из шкафчика в ванной). Спальня погружена во влажную духоту, но Беверли не откроет окно, ни за что не откроет, и Роджер усвоил: об этом и заикаться нечего. Кожу саднит – пот холоден, как вода в горном озере. И запах прелюбодеяния завис над постелью.

Беверли пользуется случаем – спрашивает об убитой женщине. Не ее ума дело, но тот факт, что она оказалась рядом, когда Корнвеллу сообщили об убийстве, намекает на причастность Беверли. Роджер обычно не запирается, выкладывает подробности; Беверли приятно думать, что эта открытость продиктована доверием, а не соображением, что она, Беверли, все равно ничего не поймет, ничего не запомнит.

– Ах, это… – Слова будто придушены проглоченным дымом. – У Корнвелла есть версия: это дело рук Кингов.

Роджер выдыхает дым.

– Чьих рук?

– Да Кингов же; неужели не слышала?

Он поворачивается, выставляет локоть, пристально смотрит на Беверли; взгляд тверд, как кремень.

– Зря ты, Бев, что ли, газеты штудируешь? Могла бы и знать.

Ощущение, что Беверли у Роджера под опекой.

– Это такая банда, – объясняет он. – Кинги – они изворотливые. Опасные. Убийство – в их стиле.

– Но кто же это?

– Говорю тебе: Кинги.

– Нет, кто погибшая?

– А-а. – Роджер снова затягивается сигаретой; при вдохе четче ямочки на его щеках. Левая рука поднимается, два ее пальца изображают царапающее движение.

– Кавычки открываются, – комментирует Роджер. – Девушка для приятного времяпрепровождения. Кавычки закрываются.

– Роджер!

– Выражение не мое!

Следует смешок.

– Роджер.

– Прости, Бев, но женщины такого сорта сами ищут себе проблем. Так на что же им рассчитывать?

Беверли охватывает гнев.

– По-моему, Роджер, они вправе рассчитывать на то, что не будут убиты.

Он медлит, затем виновато усмехается, качает головой.

– Аргумент принят.

Он весь подается к Беверли, гладит ее предплечья. На некоторое время разговор смолкает.

– Бев, ты неординарная женщина. И тебе это известно, – выдает наконец Роджер и откидывается на подушку. – Не каждая смогла бы обсуждать убийство после того, как…

Но Беверли вовсе не чувствует себя неординарной. Скорее уж – той, которой попользовались задешево. Ей претит быть «другой женщиной». Она с самого начала знала: нельзя, неправильно, нечего и связываться. Уже пять лет прошло с тех пор, как она впервые увидела Роджера с Томом Корнвеллом, да при каких обстоятельствах – Генри в наручниках, над домом зависли вертолеты. Конечно, ей было тогда невдомек, что их жизни переплетутся, что Корнвелл будет осенять их свидания своим зловещим, хоть и незримым, присутствием, что Роджер станет частью повседневности, и страсть тут ни при чем, как и душевное родство. Их случай – из области физики; это про неумолимое притяжение двух точечных зарядов. Вот и понеслось: Роджер заезжает к Беверли после работы, когда ее дети уже спят, а Инид уверена, что мужа задержали дела. Бев и Роджер ложатся в постель; после разговаривают, выпивают. Беверли рассказывает о детях, жалуется на мамаш их одноклассников: стыдят ее в глаза на остановке школьного автобуса. И на собственную мать жалуется: поднаторевшая в критике, Алиса внушает дочери, что Генри сломал детям судьбы – разве не он виноват, что Бенджамин не спит по ночам? Что мочится в постель, что склонен к яростным припадкам? Ну а Роджер пользуется случаем вслух предаться воспоминаниям. Говорит об армейской службе, о путешествиях, которые предпринял в юности, о своем чикагском детстве. Беверли начинает дремать, убаюканная его низким голосом, самим присутствием в комнате кого-то, кроме нее самой.

Вот Роджер попрощался с ней; Беверли запирает за ним дверь и заставляет себя переключиться на вечернюю рутину. Первым делом проверяет задвижки на окнах. Затем берет фонарик, всегда лежащий за радиолой, открывает заднюю дверь, но в садик не выходит. Луны уже не видно; ночь ясная, звездная, в воздухе еще пульсирует дневная жара. Беверли включает фонарик и обшаривает его лучом все углы, все не достриженные ею кустарники. Убедившись, что садик пуст, она запирает заднюю дверь, несколько раз дергает ручку. Далее она идет в холл, к буфету. Привалившись к нему всем телом, она двигает буфет вдоль стены до тех пор, пока его край не оказывается напротив парадной двери. Тогда Беверли разворачивает буфет на девяносто градусов; теперь он перпендикулярен двери, а ее дом наглухо задраен, защищен от вторжений из внешнего мира. Беверли идет в гостиную, выносит оттуда стеклянную вазу и три увесистые книги. Наверху буфета вырастает пирамида: книги, одна на другой, на них ваза. Если злоумышленник попытается открыть дверь, ваза упадет, и звон осколков разбудит Беверли.

Наконец, время налить себе горячительного и вынести из кладовки заветную коробку.

В ней – тот самый альбом, полный газетных вырезок, по формату годный для больших семейных фото. Беверли раскрывает его, пальцы касаются первой страницы, замирают над фотографией: в саду у них торжество, Генри возле мангала, вооруженный щипцами; фарш, сформированный в котлеты для гамбургеров, шкворчит, летят брызги. Определенно, редакция журнала выбрала фото, на котором убийца кажется простым парнем, среднестатистическим. Но Генри таким никогда не был, это видно даже внешне – взять хотя бы густейшие черные волосы, взять глаза, словно вытесанные из камня с единственной целью – смотреть на Беверли. В них столько было, в этих глазах; Беверли чувствовала себя как бабочка на булавке. Она помнит, по какому случаю праздник: День независимости, Четвертое июля; их гости – мать Беверли и несколько человек с работы Генри, из компании по продаже кондиционеров. В глазах рябит от звездной полосатости флага, погода как на заказ, пчелы зависли над кустом жасмина. Сама Беверли в блузке без рукавов, с пуговками в виде сердечек. Она еще теребила эти пуговки, не могла сосредоточиться на обсуждении картофельного салата, в которое ее старательно вовлекали жены коллег мужа. Потому что у нее с Генри вышла ссора – как раз перед тем, как он принял позу у мангала. Беверли купила сосиски не той марки, и за это Генри наорал на нее при всех, а когда гости в смущении отвели глаза, осуществил собственно наказание. Кисть руки непроизвольно дергается, как тогда, ужаленная раскаленными щипцами, и в ушах – шипение опаляемой плоти. Беверли гладит запястье кончиками пальцев. Вот он, обожженный участок: кожа более светлая, бугристая, с годами загрубевшая.

Беверли расправляет уголки газетной вырезки. Читает заголовок: «УБИЙЦА ПО ПРОЗВИЩУ ТЕПЛОВОЙ УДАР: МАСКА СОРВАНА»; чувствует прежнее недоуменное оцепенение.

Быстро пролистывает альбом, куда вклеены статьи о каждом убийстве, совершенном между областью залива Сан-Франциско и городом Сан-Диего. И о каждом преступнике. Бывший муж Элси, Альберт Мосс, тоже здесь. Преподаватель общественного колледжа, он выслеживал женщин, когда заканчивал свои лекции. Альбом Беверли – ловушка; на этих страницах представлены убийцы всех категорий. Те, что забивали женщин насмерть молотками; те, что ехали в своих авто за припозднившимися девушками. Ни один не пропущен – Беверли начеку. Когда в Сакраменто без вести пропала женщина, Беверли добавила заметку об этом в свой альбом. Когда в Санта-Марии женатый мужчина застрелил бывшую подругу, Беверли взялась за ножницы, и аккуратно вырезанной статье нашлось местечко на чистой странице.

Она просматривает статью за статьей. Всегда одно и то же: убийце посвящены целые параграфы, а жертва отодвинута в сторонку, ей достается констатация факта, сделанная шепотом. Если же и выделят жертве пару строк, то лишь затем, чтобы донести до читателей: она сама нарвалась. Выделилась из толпы. Допоздна засиделась на работе ли, в гостях ли. Позволила поцелуй. Надела короткое платье. Не прошла загодя курсы самозащиты. Уродилась хорошенькой. Или недостаточно хорошенькой. Растолстела. Не вышла ростом. Была яркой, амбициозной, заявляла о себе в полный голос. Словом, виновата уже тем, что женщина. Для женщин нормально, естественно всюду видеть смертельную опасность, такова их доля; пусть вечно просчитывают риски, делают выбор.

Беверли долистывает до чистой страницы, берет ножницы и пузырек универсального клея. Подходит к стопке газет, что лежит на столе, достает «Лос-Анджелес таймс» – тот самый номер, который вчера забыла здесь Марго.

Пропустив заметки о космических миссиях и маршах за гражданские права, Беверли добирается до крошечного фото на последней странице. Разглаживает бумагу, чтобы получить максимально полное впечатление. Не думала Беверли, что об этом убийстве напишут так скоро, но вот же нечеткий снимок с места происшествия: каталка, на ней мертвое тело (голова скрыта мешком); полицейская желто-черная лента; сбоку видны край тротуара и фонарь.