Зеркало воспоминаний

Артем смотрел на это и чувствовал, как его новая, обретенная в другом мире способность чувствовать по-настоящему становится проклятием. Он был живым среди ходячих эмоциональных мумий. Однажды декабрьским вечером, стоя на переполненном мосту и глядя на черную воду, в которой дрожали миллионы холодных огней, он подумал может, Макошь приходила не для того, чтобы подбодрить. А чтобы предупредить. О конце. О конце самого чувства любви в его мире. И если оно умрет здесь окончательно, то мост между мирами рухнет навсегда. Не по чьей-то злой воле. Просто потому, что с этой стороны будет нечего дать. Нечем зацепиться за ту, иную реальность.

Последней каплей стал разговор с одним из рыночных торговцев, стариком, продававшим деревянные игрушки.

— Ищете не здесь, парень, хрипло сказал, словно угадав его мысли. Здесь все куплено-продано. Даже души. Поезжай туда, откуда все ушло. Где тихо. Где стены еще помнят тепло. Светозар, молчавший несколько дней, вдруг кивнул. Старые места силы. Не там, где люди копошатся, а там, откуда они ушли, оставив после себя тишину. Деревни. Их выбор пал на одну из полузаброшенных подмосковных деревень, до которой еще можно было добраться электричкой и автобусом. Деревню с названием, звучавшим как эхо, Тихое.

Дорога была похожа на путешествие к краю света, который оказался всего в ста километрах от МКАД. Яркая, агрессивная Москва сменилась унылыми спальными районами, те сменились промзонами, а потом начались бесконечные поля, припорошенные первым грязным снегом. И леса не живые, а редкие, больные, усыпанные мусором. Деревня Тихое встретила их именно тишиной. Мертвой. Гнетущей. Половина домов стояла с заколоченными окнами, вторая выглядела обитаемой, но без признаков жизни. Ни детей, ни собак, ни дыма из труб. Лишь пара старых жигулей ржавела у заборов. Воздух пах сыростью, тлением и забытьем. Они шли по центральной улице, некогда, наверное, оживленной, и Артем чувствовал, как надежда, которую он зачем-то притащил с собой, вытекает из него, словно песок из разорванного кармана. Казалось, сама земля здесь была эмоциональным банкротом. Никаких искр. Никакого тепла. Они уже собирались уезжать, когда на самом краю деревни, у старой березы с облезлой корой, Артем увидел ее. Женщина лет пятидесяти, в простом, но чистом ватнике и платке, копалась в огороде перед аккуратным домиком, покрашенным в синий цвет. Дымок из трубы говорил, что дом жилой. А ее движения неторопливые, точные были полны странного, почти неуместного здесь достоинства.

Она подняла голову, увидела троих незнакомых городских мужчин, и на лице ее не появилось ни страха, ни любопытства. Только спокойное, выжидающе внимание.

— Ищете кого? спросила она.

Голос у нее был низким, немного хриплым. Артем не знал, что сказать, и пробормотал первую пришедшую в голову нелепость

— Ищем память.

Женщина присмотрелась к нему внимательнее. Ее глаза, серые, как ноябрьское небо, казалось, увидели не куртку и усталое лицо, а что-то за ними.

— Память тут осталась одна я, кажется, сказала она и помедлив, махнула рукой к калитке.

— Заходите. Погреетесь. На дворе стужа, а вы с пустыми глазами ходите. Не к лицу.

Они вошли в дом. Внутри пахло печным теплом, сушеными яблоками и свежим хлебом. Все было просто, бедно, но пронзительно уютно. На стене висели старые черно-белые фотографии. Женщина представилась Анной. Налила им чаю из огромного закопченного чайника и села напротив, сложив на коленях рабочие руки, еще испачканные землей.

— Вы не первые, кто сюда забрел в поисках чего-то, сказала она без предисловий. Краеведы, фотографы. Все ищут аутентичность. А сами не знают, что ищут.

— А что тут искать? спросил Левон.

— То, что отсюда ушло, ответила Анна и посмотрела в окно, на пустынную улицу.

— Жизнь. Настоящую. Не для показухи. Раньше, бабушка моя рассказывала, Тихое точнее названия и не было кипело. Не богато, нет. Но ладно. Она помолчала.

— Семья одна тут жила. Сергеевы. Не колдуны, нет. Простые. Но от них свет шел. Как от печки теплый. К ним шли кто за советом, кто просто посидеть. Ребятишек ихних все на руках носили. У них и корова лучше доилась, и сад цвел буйным цветом, и в доме всегда смех стоял. Не от счастья какого-то особого, а от лада. От понимания. Она снова замолчала, будто прислушиваясь к эху того смеха в стенах.

— А потом сын в город поехал учиться. Обещал вернуться. Не вернулся. Потом дочь замуж тоже в город. Потом и сами старики, видно, заскучали по детям, продали дом да и уехали к ним, в одну из этих клетушных квартир. Она произнесла это с тихим презрением, не злым усталым.

— А деревня как будто сердце у нее вынули. Помаленьку люди потянулись в город. За деньгами. За счастьем. Анна усмехнулась. А счастье-то тут и было. В этом самом ладе. В том, чтобы сосед соседа в беде не бросил. Чтобы дети родителей уважали. Чтобы муж с женой жили не как два чужих человека, а как одно целое. Оно, это счастье, тихое было. Не кричащее. Его в интернет не выложишь. Артем слушал, и в груди у него что-то оборвалось.

Сергеевы.

— Куда они уехали? спросил он, и голос сорвался.

Анна пожала плечами.

— Кто их знает. Говорили, в Люберцы, кажется. Но это лет двадцать назад. Бабушка моя, пока жива была, все ждала, что они вернутся. Говорила пока их дом стоит да пока память о них жива, деревня еще дышит. Дом их там, на пригорке, сгорел потом. От молнии. Одно пепелище осталось. Она посмотрела прямо на Артема. В ее глазах была не жалость, а что-то вроде признания.

— А вы, милок, не память ищете. Вы тоску ищете. По тому самому ладу. Видно по глазам. Такие глаза тут давно не видали. Все приезжают пустыми.

Артем не мог говорить. Ком стоял в горле. Эти Сергеевы. Они были теми самыми искрами? Простой семьей, в которой незримо жили Макошь и Велес? И они уехали. В город. В эту самую бесчувственную пустыню. Что с ними стало? Растворились ли они в ней, растеряв свой свет? Или до сих пор где-то в Люберцах тихо и незаметно несут в себе ту самую искру лада, о которой все забыли? Светозар встал и поклонился.

— Спасибо тебе, хранительница. Ты держишь последнюю нить.

— Ниточку, поправила она с грустной улыбкой. А ниточка тонка. Скоро и оборвется.

Когда они выходили из дома, уже смеркалось. Артем обернулся. Анна стояла на пороге, освещенная золотым светом из окна, одинокая фигура на фоне тьмы, медленно поглощающей деревню. Хранительница пепла.

В электричке, мчавшейся обратно в ад огней и стали, Артем смотрел в темное окно, где отражалось его собственное лицо. Он думал о двух вещах.

О семье Сергеевых, которая, возможно, и была тем самым ключом. И о том, что Макошь была права они здесь. Возможно, рядом. Но мир сделал все, чтобы их не заметить. Чтобы забыть их язык, тихого лада, немого понимания, жертвенной любви без селфи и хештегов. Он закрыл глаза. В ушах стоял грохот колес. И сквозь этот грохот ему послышался тихий, далекий звон будто звонил колокольчик на шее коровы в давно покинутом хлеву. Или смеялся ребенок во дворе дома, которого больше нет. Поиск продолжался. Но теперь Артем знал, он ищет не богов. Он ищет последние островки человечности в мире, который добровольно от нее отказался. И время, действительно было на исходе.

Глава 5. Лад

Стрелка компаса, тянула их указывая прямо на частокол Веси. К дому Мирославы. Именно туда они и вернулись. В ту самую полуземлянку на краю поселения, под сенью старого дуба, где все когда-то началось. Где Артем впервые увидел мир, сотканный из дыма трав, древних знаний и живой магии.

Переступив порог, Мирослава на мгновение застыла. В доме все осталось таким, каким она его покинула под потолком висели связки сушеных трав, на полках стояли глиняные горшки, на лежанке лежали звериные шкуры. Все тот же запах полыни, дыма и сушеных яблок. Только теперь этот запах отзывался горечью. Именно здесь, за этим грубо сколоченным столом, сидел Артем. Здесь она перевязывала его раненую ногу. Здесь у очага, впервые увидела в нем не чужака из другого мира, а человека. Ратибор молча развел огонь в печи. Алиса, с благодарностью оглядывая теплые стены, сразу принялась помогать по хозяйству. Вскоре прибежала Светлана дочь Ратибора. Едва услышав о возвращении отца, она сразу бросилась сюда. Возвращаться в собственный дом Ратибор пока не хотел. Там все еще жила память о Ладе, и каждая вещь напоминала о потерянном счастье. Здесь же, под крышей Мирославы, под защитой старого дуба, ему было легче дышать. Так, почти незаметно для самих себя, они стали одной семьей. Странной. Не похожей ни на одну другую. Ведунья. Воин. Его дочь. И девушка, пришедшая из другого мира. Жизнь в Веси началась не с поисков. Стрелка компаса молчала. А значит нужно было жить. Ждать и именно в этом ожидании Алиса начала узнавать мир, о котором никогда не писали в учебниках. Утро здесь начиналось не с пения птиц, а с глухого стука деревянной ступы в которой Мирослава вместе со Светланой толкла зерно. Звук был ровным, размеренным, почти убаюкивающим. Это была не красивая картинка из сказки, а тяжелый ежедневный труд. На руках Мирославы напрягались мышцы, по виску стекали капли пота. Алиса пыталась помочь, но ее городские руки быстро уставали, а движения оставались неуклюжими. Светлана терпеливо показывала ей, как правильно держать пест под каким углом наносить удар и сколько силы нужно вложить, чтобы не рассыпать зерно. Потом они шли за водой. Не к крану. К старому колодцу на окраине Веси. Ратибор нес коромысло так легко, словно ведра были пустыми. Алиса пыталась повторить за ним, но уже через несколько десятков шагов плечи начинали ныть, а ледяная вода выплескивалась через край. И все же именно тогда она поняла простую вещь. Каждая капля здесь имела цену.

Вода не была чем-то привычным. Ее не тратили бездумно. Ею умывались, на ней готовили пищу, ею поили скот и поливали огород. И потому относились к ней с уважением. Когда наступало время работы в поле, вся Весь выходила вместе. Мужчины вели соху. Ратибор шагал впереди, крепко удерживая тяжелое деревянное орудие. Земля неохотно поддавалась, цеплялась корнями и камнями, но соха все равно переворачивала влажные пласты черной земли. Воздух наполнялся густым запахом свежей пашни. Следом шли женщины. Алиса вместе с матерью Ратибора, Любавой, осторожно разбрасывала зерно. Любава, негромко сказала:

— Не бросай горсть. Отдавай ее земле.

Она показала движение ладонью.

— Вот так. От сердца.

Потом тихо прошептала:

— Расти, кормилица, на здоровье рода нашего.

Алиса смущенно повторила ее слова. Она вдруг заметила, что остальные женщины тоже что-то шепчут. Каждая свое. Не заклинания. Не молитвы. Просто благодарность. Это была не магия. Это был разговор с землей, которая каждый год решала, будут люди сыты или останутся голодными. К вечеру вся Весь возвращалась домой. Люди приходили усталые, в земле, с натруженными руками. Но эта усталость не опустошала наоборот, наполняла тихим удовлетворением. Она была честной, заслуженной. В доме Мирославы пахло жареной репой с грибами, которые утром собрала Светлана. Ели молча. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были не нужны. После долгого дня каждый чувствовал одно и то же покой. Ратибор отламывал краюху свежего хлеба, на мгновение задерживал ее в ладонях и негромко говорил

— Слава Роду. Спасибо земле-матушке.

Это не было обрядом. Так же естественно, как человек благодарит того, кто спас ему жизнь, жители Веси благодарили землю за ее щедрость. После ужина Светлана садилась рядом с Алисой и терпеливо показывала, как плести лапти из лыка. Ее маленькие, уже натруженные пальцы двигались быстро и уверенно. Девочка была немногословной, как отец, но в ее серых глазах все чаще появлялось живое любопытство. Однажды она внимательно посмотрела на Алису и спросила

— У вас в городе не умеют плести лапти?

Алиса улыбнулась.

— Нет. У нас совсем другая обувь. Ее делают на фабриках, а потом покупают готовой. Светлана задумалась.

— Странно.

Она осторожно провела ладонью по почти готовому лаптю.

— Тогда вы не знаете свою обувь. Не чувствуете ее от самого начала.

Алиса не сразу нашлась с ответом. И только потом поняла, что девочка права. Здесь все знали от начала до конца. От зерна до хлеба. От шерсти до теплого жилета. От льняного семени до рубахи. От маленького саженца до яблока. Каждая вещь рождалась на глазах человека. Каждая проходила через его руки. Это было знание, которое нельзя прочитать в книге. Его можно было только прожить. И именно поэтому здесь так уважали любой труд свой и чужой. Когда поля были засеяны, наступил Ярилин день праздник солнца, силы и пробуждающейся природы. Но никто не воспринимал его как день безделья. Это был праздник жизни. Еще затемно мужчины уходили в баню. Они очищались не только телом, но и духом, словно оставляя зимнюю усталость в горячем пару. Когда Ратибор вышел наружу, распаренный, с влажными волосами и блестящими глазами, Алисе показалось, будто он стал еще выше. Будто сама земля снова наполнила его силой. После бани начались состязания. Мужчины сходились в кругу, снимая верхнюю одежду. Это была не потеха. Не забава. Каждый выходил показать не только силу рук, но и крепость духа. Ратибор сошелся с кузнецом. Они медленно кружили друг вокруг друга, выжидая момент. Потом одновременно рванулись вперед. Под ногами дрогнула земля. Мышцы перекатывались под кожей, дыхание стало тяжелым. Никто не кричал. Все молча следили за поединком. Наконец Ратибор сумел поймать противника на движении, развернул его и мягко, но неумолимо уложил на спину. Кузнец громко рассмеялся. Ратибор первым протянул ему руку. Тот крепко ее пожал. Победителю вынесли не золото и недорогие подарки. Староста подал ему большую краюху свежего ячменного хлеба. Символ силы. Символ достатка. Ратибор поблагодарил и не раздумывая, тут же разломил хлеб на части, разделив его с теми, кто стоял рядом. Алиса улыбнулась. Именно так он поступил бы. Она уже знала это. К вечеру на поляне запылали большие костры. Девушки водили хороводы. Их движения были плавными, но сильными. Они то расходились широким кругом, то вновь сходились, будто повторяя вечный круговорот природы. Под ногами глухо отзывалась земля. Звенели бубенцы. Где-то звучали рожки. Над поляной разносились старинные песни. Алиса сначала просто наблюдала. Потом Любава мягко подтолкнула ее вперед.

— Иди.

Теперь ты одна из нас. Сначала движения казались непривычными. Но вскоре она поймала общий ритм. И неожиданно почувствовала, что танцует не одна. Будто сама земля отвечает каждому шагу. Когда дневная работа заканчивалась, Мирослава почти всегда уходила одна. Она брала плетеную корзину, нож для трав и неспешно направлялась в лес. Никто не спрашивал, куда она идет. Все знали ведунье необходимо побыть наедине с собой. Лес принимал ее молча. Высокие сосны покачивались над головой, солнечный свет дробился в молодой листве, а ветер приносил запах влажной земли, смолы и первых цветов. Все здесь было знакомым с самого детства. Каждая тропинка. Каждый камень. Каждое дерево. Она безошибочно находила зверобой, собирала молодые побеги кипрея, осторожно срезала голубую полынь и бережно укладывала ее в корзину.

Руки работали привычно. Но мысли были далеко. Перед глазами снова и снова вставал Артем. Таким, каким она увидела его в первый день. Растерянным. Упрямым. Смешным в своей городской одежде среди древнего леса. Она невольно улыбнулась. Вспомнила, как он пытался различить травы и неизменно путал зверобой с тысячелистником. Как удивлялся каждому ее знанию. Как задавал десятки вопросов, желая понять мир, который еще недавно считал невозможным. Потом улыбка медленно исчезла. Лес оставался прежним. А рядом больше никого не было. Мирослава опустилась на поваленное дерево и долго смотрела на солнечные лучи, скользившие между ветвей.

— Где ты сейчас? — тихо прошептала она.

Ответом стал только шелест листвы. Она закрыла глаза. На мгновение ей показалось, будто рядом снова слышатся его шаги. Будто сейчас он выйдет из-за сосны, неловко улыбнется и спросит:

— Сегодня тоже учиться?

Она открыла глаза. Перед ней был только лес. И тишина. Вечером Алиса заметила, что Мирослава почти ничего не ест. Та лишь медленно помешивала деревянной ложкой густую похлебку и смотрела в огонь.

— Ты опять думала о нем? — тихо спросила Алиса.

Мирослава подняла взгляд.ьСкрывать было бессмысленно. Она едва заметно кивнула.

— Каждый день.

Алиса осторожно пересела ближе.

— Знаешь, иногда мне кажется, что Артем сейчас думает о тебе точно так же.

Мирослава грустно улыбнулась.

— Мне хочется в это верить.

Она немного помолчала. Потом неожиданно призналась:

— Раньше я думала, что моя жизнь уже определена. Что мне достаточно трав, знаний и долга. Казалось, этого хватит до самой старости. Она посмотрела на свои ладони.

— А потом появился он.

Голос дрогнул.

— И оказалось, что все это время я просто не знала, как может жить сердце. Алиса молчала. Она понимала каждое слово.

— Иногда мне кажется, продолжила Мирослава, что я согласилась бы прожить с ним всего один год, всего один, если бы знала, что этот год действительно будет рядом с ним.

Она улыбнулась самой себе.

— Наверное, это глупо.

— Нет, тихо ответила Алиса. Совсем не глупо.

Мирослава подняла голову. В ее голубых глазах блестели слезы.

— Я бы отдала все, лишь бы еще хоть раз пройти с ним по этому лесу. Услышать, как он снова начинает спорить со мной о том, что невозможно объяснить наукой. Увидеть, как он улыбается, когда наконец понимает то, что невозможно выразить словами.

Она глубоко вдохнула.

— Никогда не думала, что можно так скучать по человеку.

Алиса осторожно накрыла ее руку своей. Они долго сидели молча. Иногда слова только мешают. На крыльце Ратибор точил топор. Он видел, как женщины сидят у огня, но не подходил. Через некоторое время Алиса вышла к нему.Села рядом. Некоторое время они тоже молчали. Потом Ратибор неожиданно сказал

— Я долго думал.

Алиса вопросительно посмотрела на него.

— После смерти Лады мне казалось, что сердце умерло вместе с ней.

Он провел пальцем по лезвию топора.

— Я жил. Работал. Защищал Весь. Растил Светлану. Но не жил по-настоящему. Он посмотрел на Алису.

Впервые так открыто.

— Ты не заняла место Лады.

И никогда не займешь. Потому что ее место принадлежит только ей. Он сделал небольшую паузу.

— Но ты вернула меня к жизни.

Алиса почувствовала, как защемило сердце. Она ничего не ответила. Просто осторожно положила голову ему на плечо. Ратибор медленно обнял ее. Над лесом уже зажигались первые звезды. А где-то далеко, в другом мире, на эти же звезды смотрел Артем. И никто из них еще не знал, что именно они однажды снова приведут их друг к другу. Лето вступило в свои права. Лес окончательно проснулся. Воздух наполнился ароматом цветущих трав, нагретой хвои и речной воды. По утрам над лугами стелился легкий туман, а к полудню солнце поднималось высоко, щедро согревая землю. Наступил день Купалы. С самого утра Весь словно преобразилась. Женщины украшали дома свежими березовыми ветвями, вплетали в окна полевые цветы, развешивали пучки душистых трав. Мужчины готовили большой костер на просторной поляне у реки. Высокие бревна складывали крест-накрест, оставляя в середине место для сухих веток и бересты. Дети бегали между взрослыми, смеялись, помогали носить хворост и соревновались, у кого получится собрать самую большую охапку. К вечеру на поляне собралась вся Весь. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая реку золотом. На девушках были праздничные сарафаны. Волосы украшали венки из ромашек, васильков и зверобоя. Парни стояли чуть поодаль, переговаривались между собой, украдкой поглядывая на девушек. Старики расположились ближе к деревьям. Они улыбались, наблюдая за молодежью, будто вновь вспоминали собственную юность. Когда солнце коснулось верхушек леса, староста сделал шаг к костру. Он поднял горящую лучину. Над поляной сразу стало тихо.