Двор Истлевших Сердец

Он сделал шаг вперёд — один, неуверенный — но тут же замер, когда взгляд короля метнулся к нему.

Янтарь вспыхнул — холодно, беспощадно, с такой яростью, что Эндрю отшатнулся, словно получил пощёчину.

— Не приближайся смертный, — прорычал король тихо, но так властно, что слова прозвучали как приговор. — Пока я не оторвал тебе голову.

Его свободная рука легла на мою талию — сжала, притянула ближе, так что наши тела соприкоснулись — его горячая обнажённая кожа и мой корсет, его твёрдый стоящий член и моя юбка, разделяющая нас тонким слоем шёлка.

— Только ты. — Слова срывались на хрип. — Только твой запах. Только твоё лицо. Только твоё тело.

Тишина в зале была абсолютной.

Никто не дышал.

Никто не шевелился.

Все просто СМОТРЕЛИ — с открытыми ртами, с вытаращенными глазами, словно наблюдали за крушением поезда, от которого невозможно отвести взгляд.

— Стоит мне ПОДУМАТЬ о тебе... — Его рука на моей талии скользнула ниже, к бедру, пальцы впились в ткань юбки, сжимая так сильно, что шёлк затрещал. — Стоит мне ВСПОМНИТЬ твой вкус, твои стоны, как ты сжималась вокруг меня...

Его бёдра толкнулись вперёд — один короткий, жёсткий толчок — и я почувствовала его твёрдость сквозь юбку, горячую и пульсирующую, метку, которая вспыхнула так ярко, что свет пробился сквозь ткань.

— ...и я твердею до боли. До АГОНИИ.

Его лоб прижался к моему — горячий, влажный от пота.

— Снимай своё проклятье, — прорычал он тихо, но так властно, что слова прозвучали как приказ, как угроза, как мольба одновременно. — Сними его немедленно, или клянусь всеми богами Подгорья, я заберу тебя отсюда прямо сейчас — неважно, согласна ты или нет, неважно, сколько смертных попытаются меня остановить — и не отпущу, пока ты не снимешь эту метку САМА.

Глава 4

Сердце билось так громко, что, казалось, сейчас вырвется из груди.

Дыхание сбилось, застряло где-то между горлом и лёгкими.

Жар внизу живота превратился в ПЛАМЯ — всепоглощающее, жгучее, такое сильное, что я сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию, но его тело не давало этого сделать.

Что со мной происходит?

Я смотрела в янтарные глаза, в золото с огнём, в зрачки, пожравшие цвет, и видела в них то, что не могла назвать, но чувствовала всем телом.

Одержимость.

Голод.

ЖАЖДУ.

И отчаяние.

И тогда его рука скользнула вверх — медленно, нарочито, по боку, по рёбрам, огибая грудь к плечу, к шее. Пальцы обхватили мой подбородок, развернули лицо к нему.

И он поцеловал меня ЖЁСТКО, требовательно, абсолютно.

Горячие, безжалостные и голодные губы накрыли мои. Я вскрикнула и попыталась оттолкнуть его, ладони уперлись в грудь, но под пальцами была только раскалённая кожа и сталь мышц. Он прижал меня крепче, рука скользнула в волосы, сжала у основания черепа, заставляя запрокинуть голову, подставить горло.

Я застонала — тихо, беспомощно — и его губы усмехнулись против моих.

А потом язык ворвался в мой рот.

Горячий, настойчивый, требующий.

Он скользнул по нёбу, обвился вокруг моего языка — сражаясь, завоёвывая, не оставляя выбора. Вкус дыма и мёда взорвался на языке — пряный, сладкий, одурманивающий. Я попыталась вновь отстраниться, но его рука в моих волосах дёрнула — больно, жёстко — и я задохнулась, открылась шире.

Он углубил поцелуй — так, что мир закружился, так, что колени подогнулись.

Руки сами потянулись к его плечам — вцепились, сжали, ногти впились в горячую кожу, оставляя полумесяцы.

О боже…. О святые небеса.

И тогда невидимая струна в груди РВАНУЛАСЬ.

Как тетива лука, отпущенная после столетий натяжения.

ВСПЫХНУЛА ослепительным золотым светом, таким ярким, что я увидела его сквозь закрытые веки.

ПРОЖГЛА рёбра, сердце, лёгкие.

Я вскрикнула в его рот, от боли, от экстаза, от ужаса осознания, и почувствовала, как что-то щёлкнуло на месте.

Как будто часть меня, которой я не знала, нашла часть его.

Впилась, срослась навсегда.

Золотой свет взорвался, заполнил церковь, зрение, слух, всё. Я слышала его сердцебиение — как своё собственное. Чувствовала его голод — первобытный, всепоглощающий, безумный. Видела вспышки — образы, не мои и не его, наши:

Я в его объятиях, обнажённая, под осенними листьями.

Его губы на моей шее, его руки, скользящие по бёдрам.

Моё имя, сорвавшееся с его губ, как молитва.

Корона на моей голове. Золотая. Осенняя.

НЕТ.

Я отчаянно оттолкнула его изо всех сил.

Он неохотно, медленно отстранился, словно каждый миллиметр расстояния разрывал его.

Когда золотой свет померк, я услышала крики.

— О боже!

— Мейв!

— Кто-нибудь, остановите его!

— Это... это дьявол соблазнения!

— Грешница! Она целует демона в доме Божьем!

Эндрю кричал громче всех — истошно, жалко:

— Мейв! МЕЙВ! Оттолкни его! Это безумие! Ты... ты моя невеста! Отпусти её, тварь!

А потом побежал к нам по центральному проходу — лицо искажено яростью, руки вытянуты вперёд, сжимая железный подсвечник с алтаря, как оружие.

Он замахнулся подсвечником, целясь в голову короля. Но король даже не обернулся.

Его левая рука метнулась вверх быстрее, чем я успела моргнуть, и перехватила подсвечник.

Звук обожжённой плоти разорвал тишину — резкий и мерзкий, как шипение змеи — а вслед за ним в воздух поднялся запах паленой кожи, сладковатый и тошнотворный.

Я задохнулась, попыталась вырваться, но его правая рука на моей талии не дрогнула, не ослабла ни на дюйм.

Эндрю отчаянно дёргал подсвечник, изо всех сил, пытаясь вырвать из хватки, но пальцы короля сжались вокруг железа, как тиски.

Кожа дымилась и чернела. Плавилась под металлом, обнажая красное мясо.

Но король даже не вздрогнул.

Он медленно повернул голову, не выпуская меня и посмотрел на Эндрю через плечо.

Янтарные глаза были холодными, как лёд. Опасными, как оголённый клинок.

— Железо, — прошептал он тихо, почти с любопытством. — Умно. Для смертного.

Пауза.

Улыбка тронула его губы — медленная, хищная, обещающая боль:

— Но недостаточно.

И он дёрнул.

Один резкий, жёсткий рывок левой рукой, и Эндрю буквально взлетел в воздух, как тряпичная кукла, пролетел через весь неф церкви с криком ужаса и со звоном рухнул на каменный пол у задних скамеек.

Подсвечник выпал из его рук и покатился по полу с металлическим звоном.

Эндрю тихо и болезненно застонал, пытаясь подняться на четвереньки, но руки подогнулись, и он рухнул обратно.

Живой, но сломленный.

— Твоя невеста? — Голос капал ядом, каждое слово было ударом. — Забавно.

Он притянул меня ещё ближе — так, что моя грудь расплющилась о его торс, так, что я почувствовала каждую жёсткую линию его тела — живот, рёбра, бёдра — твёрдые, как камень, горячие, как расплавленный металл. Так, что его губы оказались у моего уха, дыхание обожгло кожу:

— Потому что ОНА УЖЕ МОЯ.

Король смотрел на меня — пожирал взглядом — и его губы растянулись в хищной улыбке:

— Ты почувствовала, — прорычал он хрипло, удовлетворённо. — Ты почувствовала связь.

Я попыталась ответить, но голос застрял в горле.

Его травмированная рука перехватила меня поперёк талии, а свободная скользнула к моему лицу — большой палец провёл по нижней губе, оттянул её, проник внутрь, коснулся языка.

— Снимай проклятье, — прошептал он, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались моих, — или ты идёшь со мной прямо сейчас. И я не выпущу тебя из постели, пока ты не вспомнишь как это делается. Не признаешь. Не сдашься.

— Я... — Голос сорвался, задрожал. — Я не знаю, как я...

— Тогда, — он подхватил меня на руки одним резким движением — легко, словно я ничего не весила, — ты не оставляешь мне выбора.

И развернулся к выходу.

КАКОГО ЧЁРТА?!

Осознание ударило меня, как ледяная волна, смывая остатки оцепенения и той липкой, сладкой дурманящей паутины, что опутала разум после поцелуя.

Он несёт меня. НЕСЁТ. Как трофей с поля боя. Как добычу, подстреленную на охоте. Как вещь, которую можно просто взять и унести, не спросив разрешения, не оглядываясь на протесты.

От моей свадьбы.

От моего жениха.

От моей жизни.

— НЕТ! — Крик вырвался из горла — пронзительный, отчаянный, дикий, разрывая тишину церкви на куски. — ОТПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!

Я задёргалась в его руках — яростно, изо всех сил — толкая ладонями его грудь, царапая плечи короткими ногтями, извиваясь всем телом, пытаясь вывернуться из железной хватки.

Бесполезно.

Его руки держали меня, словно стальные обручи — горячие от жара его проклятой фейри-крови, безжалостные, непоколебимые, не дрогнувшие ни на миллиметр от моих отчаянных попыток освободиться.

Словно я была не живым человеком с собственной волей, а куклой, которую можно швырнуть в карету и увезти в закат.

— ОТПУСТИ! — заорала я снова, и голос сорвался на визг, эхом отразившись от сводчатых потолков. — Ты не можешь просто... Я не... Я НЕ ИДУ С ТОБОЙ, УБЛЮДОК!

Он даже не посмотрел на меня.

Просто продолжал идти — размеренными длинными шагами к выходу из церкви, неспешно и властно, словно прогуливался по собственным владениям, сквозь ряды застывших в ужасе гостей, мимо Эндрю, всё ещё пытающегося подняться с каменного пола.

Словно я ничего не сказала.

Словно мои крики, моя ярость, мой отказ были всего лишь фоновым шумом, недостойным внимания.

В моей груди взорвалась ярость. Такая горячая, такая слепая и всепоглощающая, что я перестала думать.

Я размахнулась — всем телом, вложив в удар каждую унцию ненависти, что кипела в венах — и врезала ему по лицу.

ШЛЁП.

Звук разнёсся по церкви — громкий, резкий, финальный, как выстрел в библиотеке.

Вся церковь замерла.

Абсолютная тишина, в которой слышно было только моё рваное дыхание и бешеный стук сердца, готового вырваться из груди.

Его голова дёрнулась в сторону от удара, совсем чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы я увидела, как на его точёной скуле расцветает красное пятно.

Медленно, так мучительно медленно, что мурашки побежали по спине волнами, он повернул лицо обратно.

И посмотрел на меня.

Янтарные глаза полыхали — не гневом, не яростью, не оскорблённой гордостью, а восхищением.

Тёмным, одержимым, голодным, граничащим с безумием.

Губы дрогнули — не от боли, а от сдерживаемой улыбки.

— Боги, — выдохнул он хрипло, и в голосе звучало что-то первобытное, что-то древнее и опасное. — Ты великолепна.

Пауза.

— Я забыл, какой огонь может гореть в смертных, — прошептал он тише, интимнее, словно говорил что-то сакральное. — Но ты только что напомнила мне.

— ИДИ К ЧЁРТУ! — выплюнула я, и слёзы бессильной ярости жгли глаза. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Он не ответил.

Просто, одним резким движением, развернул меня в воздухе — легко, словно я весила не больше перьевой подушки — и перекинул через плечо, как мешок с зерном.

Мир перевернулся.

Кровь прилила к голове, фата соскользнула набок, застряв в его руке, белое кружево разорвалось с тихим треском.

— ЧТО ТЫ... ПОСТАВЬ МЕНЯ! — Я заколотила кулаками по его спине — отчаянно, яростно, не жалея сил — но под пальцами была только раскалённая кожа и мускулы, твёрдые, как мрамор. — НЕМЕДЛЕННО! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА…

Я извивалась, дёргалась, царапала его спину, пытаясь дотянуться до чего угодно — до волос, до острых ушей, до шеи — лишь бы причинить боль, лишь бы остановить этот кошмар.

Но он просто сильнее прижал меня к плечу — так, что рёбра сдавило, а дыхание перехватило — и зашагал к выходу.

— НЕТ! — Эндрю наконец поднялся с пола и бросился вперёд — неуклюжий, жалкий в своём дорогом костюме — как мышь, бросающаяся на льва. — Стой! Ты не можешь просто... Мейв моя невеста! МОЯ!

Король даже не повернул головы. Не удостоил его взглядом.

Словно Эндрю больше не существовал.

Один из воинов — высокий фейри с серебристыми волосами и золотыми глазами — шагнул вперёд, преграждая Эндрю путь. Его рука легла на рукоять меча — неторопливо, лениво, но обещающе.

— Ещё шаг, смертный, — прорычал он низко, и в его голосе звучала скука, — и я оставлю твои внутренности на этих красивых скамейках. И поверь, — его губы растянулись в улыбке, холодной, жестокой, — это займёт часы. Мы, фейри, умеем растягивать удовольствие.

Эндрю замер.

Лицо из бледного стало серым. Руки затряслись. По лбу стекла капля пота.

Десять воинов сомкнулись вокруг нас — живая стена из мускулов, кожи, оружия.

Король двинулся к выходу.

— МЕЙВ!

Крик Эндрю вновь прорезал воздух — громкий и отчаянный.

— НЕ БОЙСЯ! — крикнул он, и в голосе звучала холодная и непоколебимая уверенность. — Я НАЙДУ ТЕБЯ! Я ПРИДУ ЗА ТОБОЙ!

И в этих словах было что-то опасное. Что-то острое, как лезвие ножа.

Обещание.

Угроза.

Словно он знал что-то. Что-то, чего не знала я.

Словно у него был план.

А потом я встретилась взглядом с Дейрдре.

Моя тётя стояла посреди прохода бледная, с вытянутым лицом, с руками, прижатыми к груди. Слёзы блестели на её морщинистых щеках.

Рядом стояли Сара, Клара и Эмма — все трое застывшие с открытыми ртами.

— Тётя... — прошептала я, и голос сломался.

Но Дейрдре только покачала головой, медленно и обречённо.

Словно всегда знала, что так случится. Словно видела это в картах, в звёздах, в огне той ночи.

Её губы беззвучно сложились в слова:

«Прости меня.»

Порыв ветра поднял вихрь осенних листьев — багряных, золотых, медных — закружив их в воздухе, словно последнее прощание с моей прежней жизнью. Окончательно и бесповоротно.

Двери захлопнулись за нами с громким БУМОМ.

***

Снаружи стояли лошади.

Нет.

Не лошади.

Огромные чёрные звери, но не обычные кони. Их шкуры блестели влагой, словно они только что вынырнули из глубин тёмного озера, и вода стекала с их боков непрерывным потоком, оставляя за ними мокрые следы на камнях паперти. Земля дымилась под копытами не от жара, а от ледяного холода, что исходил от них, как от зимнего озера в полночь. Трава под ногами чернела и увядала, покрываясь инеем. Гривы не были из волос — это были тяжёлые пряди водорослей и тины, что шевелились сами по себе, словно всё ещё чувствовали течение реки. Глаза горели холодным зеленоватым светом — пустые, древние, голодные.

Келпи.

Водяные демоны из кошмаров.

Король подошёл к самому большому жеребцу с гривой цвета тёмного ила и шрамом через морду и одним движением забросил меня на спину животного.

Я почувствовала холод, исходящий от твари: нечеловеческий, пронзающий до костей. Шкура под моими ладонями была ледяной, влажной, скользкой, пахла серой и гнилой водой. Вода просачивалась сквозь шёлк платья, ледяная, как прикосновение мертвеца.

Потом король запрыгнул сзади — легко, изящно, как хищник — обхватив меня одной рукой поперёк талии и прижав к себе спиной к его груди.

Его обнажённое тело обжигало сквозь тонкий шёлк платья создавая такой контраст с ледяной шкурой келпи под нами, что я задохнулась.

Я чувствовала всё: жёсткий пресс, прижатый к моей спине, мускулы бёдер, сжимающие меня с обеих сторон, его твёрдость, всё ещё огромную и упирающуюся в поясницу.

Его дыхание обожгло шею — горячее, рваное, голодное.

— Держись, ведьма, — прорычал он в ухо, и голос был тёмным, обещающим, — ты не выйдешь из моей постели, пока не снимешь это чёртово проклятье.

Его рука сжалась на моей талии больно и властно.

— Я скорее сдохну, чем лягу с тобой в постель, психопат!

Он низко засмеялся и пришпорил келпи пятками.

Жеребец взревел — звук, от которого земля задрожала и окна церкви задребезжали — низкий, утробный, как крик утопленника — и рванул вперёд.

Мир превратился в размытое пятно.

Ветер ударил в лицо, вырывая остатки цветов из волос, хлеща по щекам. Ледяные брызги летели от копыт келпи, обжигая кожу холодом.

Фата сорвалась, улетела назад, белым призраком растворилась в воздухе.

И в последний момент, оборачиваясь, я увидела.

Церковь — старую, каменную, с высоким шпилем и витражами.

Двери распахнулись, и на ступени выбежали гости — маленькие фигурки, машущие руками, кричащие что-то неразборчивое.

Эндрю стоял впереди — крошечный, жалкий, слишком человеческий. А рядом Дейрдре — неподвижная, как статуя, с поднятым лицом. И я поклялась, что на секунду увидела улыбку на её губах. Печальную, облегчённую. Словно что-то неизбежное наконец свершилось.

А потом церковь исчезла за поворотом.

И мы неслись по дороге — кортеж безумия в сумраке ирландских холмов. Келпи с гривами из водорослей. Воины-фейри на чёрных зверях. Король с меткой на самом уязвимом месте.

И я — невеста в разорванном платье, украденная прямо из-под алтаря. С золотой струной в груди, которая связала меня с ним. Навсегда.

Я неслась навстречу судьбе, которую не выбирала, но которая, видимо, выбрала меня.***

Мир превратился в хаос скорости и ветра.

Келпи несся так быстро, что деревья сливались в зеленовато-серую размытость по обочинам. Асфальт под копытами превращался в черную ленту, растворяющуюся позади. Ветер рвал волосы, хлестал по лицу, врывался под корсет платья, леденя вспотевшую кожу.

Я вцепилась в гриву жеребца, сжимая пальцы так сильно, что суставы побелели.

За спиной — его тело. Горячее, твердое,непоколебимое.

Рука на моей талии держала крепко — не больно, но абсолютно, не давая даже подумать о том, чтобы соскользнуть, спрыгнуть, попытаться сбежать.

Не то чтобы я могла.

Мы неслись со скоростью, которая убила бы меня при падении.

— Куда... — Голос сорвался, потерялся в грохоте копыт и свисте ветра. — Куда ты везешь меня?!

Ответа не последовало.

Только горячее дыхание на шее — ровное, размеренное, абсолютно спокойное, словно похищение невесты из церкви было для него обыденностью.

Может, так и было.

Впереди дорога начала меняться.

Асфальт растворялся, буквально исчезая под копытами, превращаясь в утоптанную землю, потом в траву, потом в мох.

Деревья начали сгущаться: дубы, ясени, ивы, стволы которых были толще машины, кроны смыкались над головой, превращая день в сумрак.

Воздух становился плотнее, тяжелее. Насыщенным запахом — влажной земли, прелых листьев, чего-то цветочного и дурманящего, от чего голова начала кружиться еще сильнее.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, густая как мед, обволакивающая кожу липкой пленкой.

Мы пересекали границу. Между мирами. Между реальностью и Подгорьем.

Желудок скрутило от ужаса.

— Стой! — крикнула я, дергая гриву. — Останови его! Я не хочу туда! Я не...

Рука на талии сжалась сильнее — почти до боли.

— Поздно, ведьма, — прорычал он в ухо, и голос вибрировал в груди, отдавался в моем животе. — Ты перешла черту в ту ночь. Когда выпила наше вино. Когда танцевала в нашем кругу. Когда ПОЗВОЛИЛА мне взять тебя.

Зубы сомкнулись на мочке уха — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту и угрозу.

— Когда ПОМЕТИЛА меня своей проклятой магией.

— Я не метила тебя! — Отчаяние прорвалось наружу, голос сорвался на крик. — Я не знаю, как это сделать! Я не ведьма! Я просто...

— Просто что? — Он склонился ближе, так что губы коснулись края челюсти. — Просто смертная из Дублина, которая случайно свела с ума Короля Осени одной ночью?

Пауза.

— Не обманывай себя, смертная. — Слова обжигали сильнее, чем его тело. — В тебе течет магия. Древняя, забытая. Но ЖИВАЯ.

— Нет...

— Да. — Рука скользнула выше, к ребрам, останавливаясь как раз под грудью. — И я докажу это, когда доберусь до своего дворца.

Впереди расступился лес, и я увидела поляну.

Огромную, круглую, окруженную дубами — теми самыми, что я видела в ту ночь, такими широкими и древними, что казалось, они старше самого времени.

Но сейчас она была пустой.

Никаких костров. Никаких танцующих фейри. Никаких фонарей из светлячков.

Только трава — высокая, золотистая, колышущаяся на ветру — и в центре...

Круг камней.

Высоких, серых, покрытых рунами, которые светились тусклым зеленоватым светом.

Портал.

Сердце ухнуло вниз.

— Нет. — Я задергалась в его хватке, пытаясь вырваться. — Нет, пожалуйста, не...

Келпи даже не замедлился.

Он ворвался в круг камней на полной скорости — копыта застучали по траве, потом по камню, потом...

Воздух РАЗОРВАЛСЯ. Буквально — как ткань, которую режут ножом. А потом мир взорвался ослепительно ярким светом. Золотой вспышкой, которая выжгла сетчатку.

Я зажмурилась, вцепившись в гриву так сильно, что чувствовала, как влажные волосы врезаются в ладони.

Желудок взметнулся к горлу. Гравитация исчезла — я падала, летела, проваливалась в пустоту, где не было верха или низа, где время растягивалось и сжималось одновременно, где кожа горела, словно её стирают наждаком, где лёгкие не могли найти воздух.

Его рука сжалась на моей талии — якорь в хаосе, единственное твёрдое в мире, который растворялся.

— Дыши, — рявкнул он в ухо, и голос был командой, приказом. — Не сопротивляйся порталу, или он разорвёт тебя.

Я попыталась вдохнуть — не смогла — в горле застрял ком, лёгкие сжались, отказывались работать.

— ДЫШИ!

Воздух ворвался в грудь — болезненно, как первый вдох новорождённого.

А потом — удар. Копыта снова коснулись земли твердо и уверенно. Я разлепила веки. И поняла, что мы больше не в Ирландии.

***

Небо было другим.

Не серым и тяжелым, как дома.

А... переливающимся.

Цвета менялись на глазах — от бледно-золотого на горизонте до насыщенного янтарного над головой, с прожилками алого и медного, которые вились как ленты, пульсируя мягким внутренним светом.

Три луны висели низко — одна полная, круглая, молочно-белая; вторая — тонкий серп, почти прозрачный. А третья ка призрачная дымка.

Хотя был день или то, что здесь считалось днем. Воздух был теплее, не жарко, но комфортно, пах яблоками, корицей, чем-то пряным и дурманящим.

А под копытами была дорога.

Широкая, мощеная камнем цвета янтаря, который светился изнутри мягким золотым светом. И она вела к...

Я задохнулась.

Дворец возвышался на холме впереди, исполинский и величественный, словно вырезанный из самой горы. Стены из тёмно-красного камня, цвета запёкшейся крови и спелых яблок на закате, поднимались так высоко, что теряли очертания в янтарном небе. Плющ и виноградные лозы обвивали каждую башню, каждую арку, усыпанные листьями алыми, пурпурными, медными, золотисто-коричневыми, которые шелестели без ветра.

Башни вздымались к трём лунам, мощные и угловатые, словно сама земля вознеслась ввысь и застыла в камне. Зубчатые венцы из потемневшей меди и бронзы отливали зелёной патиной. Крыши переливались тускло, напоминая старую кровь на клинке.

Флаги багряные, медные, тёмно-оранжевые хлопали на башнях, и каждый удар ткани звучал как раскат грома. На каждом дуб с раскидистыми ветвями, усыпанными алыми листьями.

Окна огромные и арочные светились тёплым медовым светом, пульсирующим, словно в каждом горел костёр. Витражи переливались алым, золотым, медным, изображая сцены охоты, пиров и жертвоприношений.

Вокруг раскинулся лес. Дубы исполинские, с кронами шириной с дом, стояли усыпанные алыми и пурпурными листьями. Их стволы светились изнутри красноватым светом, словно под корой текла кровь вместо сока.

Яблони огромные и древние росли повсюду, усыпанные плодами всех оттенков заката. Запах яблок, корицы и пряностей висел в воздухе густой и дурманящий, заставляя голову кружиться.

Виноградные лозы толстые и узловатые вились по деревьям, усыпанные гроздьями цвета тёмного вина, которые светились изнутри магией.

Это была осень. Вечная, бесконечная, абсолютная.

Сердце этого мира.

Трон Короля.

Келпи ускорился, ледяные брызги летели от его копыт, оставляя мокрые следы на золотой дороге, что вела вверх по склону холма к исполинским воротам. Ворота из почерневшего дуба, усиленные бронзовыми полосами.

Ворота распахнулись. Бесшумно и плавно, словно ждали нас, и мы въехали во двор.

— Добро пожаловать в Осенний Двор, смертная, — прорычал голос за спиной, и в нем послышалась темная удовлетворенность. — Мой дом.

И я увидела их.

Фейри.

Десятки или сотни.

Они стояли вдоль дороги — стражники в доспехах цвета осенних листьев, с копьями и мечами; придворные в длинных платьях и плащах, расшитых багрянцем; слуги в простых туниках.

Все замерли, глядя на нас.

На меня.

На смертную в разорванном свадебном платье, которую их король выкрал из человеческого мира.

По толпе тут же пробежал шёпот: тихий, злорадный, голодный: