Король пепла и королева ножей

— Вы любите его? — внезапно спросила Аделаида, накладывая повязку. Вопрос прозвучал так же обыденно, как просьба передать сахар.

Кого именно имел в виду вопрос — Бога или регента — оставалось неясным. Луиза решила ответить честно:

— Мне нравится звук его голоса, когда он злится. И запах его табака. Остальное... остальное мы пока обсуждаем.

Аделаида впервые едва заметно улыбнулась уголком губ.

— Обсуждайте быстрее. Коронация назначена через месяц. До этого дня вы должны стать тенью друг друга. Если кто-то при дворе решит, что между вами можно вбить клин, нам всем отрубят головы. Начнут, разумеется, с вашей — она самая красивая.

***

Филипп ждал её в оранжерее. Среди апельсиновых деревьев — экзотические плоды замерзали в неотапливаемой галерее, символизируя крах Миссисипского пузыря. Первые газеты уже вышли с траурными рамками: банк Ло прекратил выплаты золотом.

Он стоял спиной к ней, глядя на почерневшие листья. На нём был строгий чёрный камзол без единого украшения. Золотой век Франции официально закончился сегодня утром.

— Ну? — спросил он, не оборачиваясь.

— Она считает меня пустой, — Луиза подошла ближе.

— Но перевязала мне руку. Сказала, что моя голова красивее её собственной.

— Умная женщина, — хмыкнул Филипп. — Дурам головы рубят реже, их выгоднее использовать.

Он обернулся. Его лицо было серым от усталости. Последние сутки он провёл, пытаясь удержать экономику страны от падения в пропасть. Акции рухнули, толпа штурмовала Королевский банк, люди вешали финансистов на фонарях. Ему сейчас хотелось только одного — крепкого сна и тишины. Вместо этого перед ним стояла эта невозможная девчонка с глазами цвета штормового моря.

— Зачем ты порезала себя, ради неё? — вдруг спросил он тише. В вопросе не было заботы, лишь холодный анализ рисков. — Ты могла просто извиниться.

— Просто извиняются лакеи, — Луиза шагнула вплотную, сокращая дистанцию. — А королевы приносят жертву. Теперь она думает, что контролирует меня через чувство вины. Пусть думает.

Её ладони легли ему на грудь, прямо над сердцем. Сквозь сукно камзола она чувствовала, как оно бьётся — быстро и неровно. Мигрень пульсировала под его кожей, отдаваясь эхом в её собственных зубах.

— Она отдаст тебе списки агентов, — продолжила Луиза, расстёгивая пуговицы его камзола. Одну за одной, методично. — Взамен попроси у неё рецепт того бальзама, которым она лечит свою мигрень. Твои порошки тебя убивают, от них ты становишься похожим на покойника.

Филипп перехватил её запястья. Его хватка была железной.

— Не лезь в мои болезни.

— Я полезу везде, куда смогу дотянуться, — она посмотрела ему прямо в глаза. Зрачки расширены, радужка потемнела. — Мы партнёры, регент. Или вы думали, я буду просто лежать на спине и считать свечи, пока Франция горит?

Его контроль дал трещину. Не громко, не с рёвом — просто лопнул, как перетянутая струна.

Он толкнул её назад, впечатывая спиной в ствол апельсинового дерева. Холодная кора царапнула обнажённую кожу сквозь разорванный лиф — в пылу борьбы он сорвал завязки её утреннего платья.

Здесь, среди запаха умирающих фруктов и финансового краха, они снова сошлись в своей привычной войне. Без нежности. Без слов. Это была отчаянная потребность двух раненых зверей прижаться друг к другу, чтобы согреться. Он кусал её плечо, заглушая стоны боли от фантомных ударов пульса в висках. Она царапала его спину, оставляя глубокие борозды на коже, словно пыталась вырвать из него этот чёртов ледяной панцирь.

Когда судорога отпустила их тела, Филипп остался стоять, тяжело привалившись к дереву рядом с ней, прижимая её к себе за затылок. Его дыхание было горячим и влажным на её шее.

— Бумаги, — прохрипел он. — Списки агентов будут у нас к вечеру.

— Рецепт бальзама, — выдохнула она в ответ, перебирая пальцами слипшиеся от пота волосы на его затылке. — И доступ к её личной переписке. Я хочу знать, кому она пишет письма с запахом лаванды.

Они стояли посреди мёртвого сада. Два самых опасных человека во Франции, связанные кровью, похотью и общим врагом. Свадьба должна была состояться через три недели. Судя по тому, как дрожали руки регента, пытающиеся застегнуть камзол, Людовик XIV перевернулся бы в гробу дважды, узнав, кто унаследует его трон.

Глава 5. Кровь, чернила и лаванда

Маркиза де Тианж сдержала слово быстрее, чем высохли чернила на записке с рецептом бальзама от мигрени. К вечеру в кабинет Филиппа принесли не просто списки — ей передали ключи.

Буквальные. Три тяжёлых железных ключа от личного секретера Аделаиды. И ключ четвёртый — метафорический — к её душе. В обмен маркиза потребовала сущую безделицу: чтобы Луиза-Антуанетта дважды в неделю играла с ней в карты по маленькой ставке и выслушивала жалобы на здоровье пажей.

— Она купила тебя дёшево, — констатировал Филипп, когда Луиза доложила об условиях сделки. Он сидел за столом, а перед ним лежали украденные письма.

Луиза принесла кусок лавандового мыла в качестве трофея, разрезав его пополам бритвой.

— Я стою ровно столько, сколько готова заплатить моя семья, — пожала плечами Луиза. Она подошла сзади, положила руки ему на плечи и начала разминать каменные узлы мышц. От регента исходил жар, словно у него начиналась лихорадка. — Отец прислал золото сегодня утром. Сорок тысяч ливров. Казначей чуть не упал в обморок прямо на мешки.

— Слишком поздно, — глухо ответил Филипп. Его голос звучал отстранённо, как будто он говорил сам с собой. — Ло закрыл банк вчера в полдень. Бумаги превратились в пыль ещё до того, как твой отец запечатал сундук. У нас нет денег на гвардию. У нас нет денег на хлеб для Парижа. Завтра толпа повесит меня на воротах Пале-Рояля рядом с банкирами, и твоя девственность станет главной проблемой покойного короля.

Луиза замерла. Впервые за всё время их знакомства маска цинизма сползла с неё, обнажив чистый, животный страх.

— Нас убьют?

— Если мы будем сидеть здесь и жалеть себя — да, — он накрыл её ладонь своей. Ладонь была ледяной. — Поэтому мы не будем сидеть здесь. Одевайся. Мы едем ужинать.

***

Они выбрали таверну «У старого контрабандиста» в порту Сен-Никола. Местечко настолько грязное, что запах рыбы въелся в дерево стен намертво. Здесь не было ни пудры, ни париков. Мужчины в мокрых плащах резались в кости, проститутки висли на шеях у матросов, а вино подавали в глиняных кружках со сколами.

Филипп надел потёртый сюртук из грубого сукна, надвинул на глаза треуголку так низко, что видны были только губы. Луизу он заставил переодеться в мужской костюм своего конюшего: старые сапоги, тесные лосины и камзол, который едва сходился на груди.

— Вы сошли с ума, — шипела она, пытаясь заправить свои буйные волосы под засаленный парик. — Если кто-то из ваших шпионов увидит меня в этом рубище...

— Мои шпионы знают мой вкус, — отрезал регент, затягивая ремень поверх её камзола. — Они решат, что я наконец нашёл себе мальчика по вкусу погрубее. Молчи и ешь руками.

За соседним столом трое гвардейцев в синих мундирах обсуждали штурм банка. Их лица были красными от дешёвого вина и праведного гнева.

— ...я своими глазами видел! — стучал кулаком по столу один, опрокидывая кружку. — Мой брат вложил туда наследство матери! Ему дали бумажку! А теперь говорят, это просто бумага!

— Регент спасает своих дружков-торговцев! — вторил второй. — Пока наши дети жрут кору с деревьев, этот чёртов Орлеанский танцует со своими шлюхами!

Луиза побелела. Её рука сама потянулась к ножу на столе. Филипп перехватил её запястье под столом. Хватка была железной.

— Не смей, — прошептал он одними губами. — Ты хочешь умереть ради удовлетворения этой пьяной свиньи? Сиди смирно.

Но ярость принцессы требовала выхода. Когда гвардейцы начали вставать, собираясь идти громить ближайший склад тканей, ошибочно приняв его за дом финансиста, Луиза сделала то, чего от неё никто не ожидал.

Она встала. Сделала два шага к их столу. И со всей силы, вкладывая вес тела, ударила говорившего носком тяжёлого сапога прямо в коленную чашечку. Раздался тошнотворный хруст хряща.

Мужчина рухнул на пол с воем, которому позавидовал бы забиваемый кабан.

Прежде чем двое остальных успели обнажить шпаги, Филипп оказался рядом. Он двигался стремительно, как атакующая гадюка. Никакой аристократической ленцы. Один получил рукоятью пистолета в висок, второму регент просто сломал нос ударом головы.

Всё заняло меньше пяти секунд.

Таверна затихла.

Филипп посмотрел на скорчившихся гвардейцев. Достал из кармана тяжёлый кошелёк, бросил его хозяину заведения.

— За беспокойство. И вызовите им лекаря. Но сначала плесните воды на тех двоих, они мне нужны в сознании. Мне нужно задать им пару вопросов о том, кто именно платит этим патриотам за такие пламенные речи.

Он повернулся к Луизе. В тусклом свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из гранита. Он тяжело дышал. По скуле текла струйка крови из разбитой брови.

Луиза смотрела на него, приоткрыв рот. Она впервые видела его таким — не расчётливым политиком и не холодным любовником, а хищником, защищающим свою территорию. Это пугало сильнее, чем все его оскорбления вместе взятые. И это возбуждало так сильно, что колени подогнулись.

— Зачем ты это сделала? — спросил он, вытирая кровь тыльной стороной ладони.

— Он назвал вас чёртовым Орлеанским, — тихо ответила она. Голос сел. — Никто не имеет права называть вас так, кроме меня.

Это признание повисло в пропахшем рыбой воздухе. Оно было страшнее удара ножом.

Филипп смотрел на неё долгую секунду. Затем шагнул вперёд, схватил за затылок и впился в губы поцелуем. Жёстким, солёным от крови, лишённым всякой техники — просто акт клеймения. Заявление собственности посреди грязи и разрушающегося мира.

Когда они оторвались друг от друга, мир вокруг снова загудел — хозяин уже вязал раненых, где-то плакал ребёнок. Реальность вернулась.

— Добро пожаловать в настоящую власть, мадам, — хрипло сказал Филипп, поправляя её сбившийся набок парик. — Она всегда выглядит вот так. Как выбитые зубы и вонючая лужа на полу. Запомните этот запах. Коронация будет пахнуть точно так же.

По дороге обратно в Пале-Рояль, сидя в тряской наёмной карете, Луиза прижалась к его плечу. Камзол был влажным от чужого пота и дождя. Она вытащила из-за пазухи маленький кусочек лавандового мыла, который прятала там весь вечер, и протянула ему.

— Рецепт не нужен, — сказала она. — Боль снимает только адреналин. Или хороший удар по голове предателю. Запишите это в свои гроссбухи, ваше высочество.

Филипп взял мыло, понюхал его. На его губах появилась та самая редкая, едва заметная усмешка.

— Запишу. Сразу после графы «Расходы на свадьбу». Кстати о расходах... ваш отец прислал сорок тысяч. Этого хватит, чтобы купить лояльность полка швейцарской гвардии.

— Оставьте деньги себе, — она зевнула, окончательно избавляясь от остатков страха. Сонливость после драки всегда приходила резко. — Купите на них хлеба. Толпе плевать, кто сидит на троне, если у них полны желудки. А швейцарцам скажите, что если трон упадёт, придавит всех. Включая их банковские счета.

Регент посмотрел на свою невесту. Девчонку, которая час назад хотела зарезать солдата за обидное слово, а сейчас давала советы по макроэкономике, засыпая на его плече.

Впервые за долгие месяцы Филипп Орлеанский подумал, что, возможно, Франция переживёт эту зиму. Главное — успеть доехать до постели, пока она не захрапела ему прямо в ухо.