Город, где не встаёт солнце

— Котов напечатал, — сказал Бугров. — Чтоб вам не возиться.

— Восьмого печатал, — с готовностью добавил Котов. — Ещё до вас. Товарищ капитан велел, чтоб вам с дороги…

— Котов.

— Есть.

Вера отодвинула лист и отпила. Чай был как в поезде: две ложки сахара на стакан, и ещё с горкой.

— Вы мне его восьмого напечатали, — сказала она. — А я приехала девятого. Вы что, знали, что я подпишу?

— Ну что вы сразу. — Бугров и тут не обиделся. Сел напротив, тяжело, со вздохом, и положил свои большие руки на стол, по обе стороны от листа, будто придерживал его, чтобы не сдуло. — Вы послушайте, Вера Сергеевна. Девочка замёрзла. Приезжая, к нашим морозам непривычная. Выпила, может, с ребятами в клубе, разгорячилась, вышла продышаться. Бывает. Мы тут каждую зиму народ учим: не выходи распаренный. Учим-учим…

— Она не пила.

— Вы откуда знаете?

Вера не знала. Она видела Тоню один раз, и Тоня тогда пила чай.

— Мать её там с ума сходит, — сказал Бугров тише. — Каждый день в область звонит, в область — нам. Я с ней сам говорил. Ей девочку надо домой. По-людски похоронить, а не по моргам держать, пока следователи пишут. Вы подпишете — поезд будет, отправим вместе с ней. И сами к Крещению дома. — Он помолчал. — По-человечески надо, Вера Сергеевна. По-человечески закрыть.

Котов у окна перестал жевать.

— Я ещё тело не видела, — сказала Вера.

— Так поедем, покажу. Зотов с утра на месте.

— Вчера он был на вызове.

— Был, — согласился Бугров. — А сегодня на месте.

Он не спорил. Он вообще ни разу с ней не поспорил — со вчерашнего перрона, с термоса. Соглашался, кивал, наливал чай, клал сахар, и всё выходило по его. Лист с её буквами так и лежал между его ладонями.

Вера взяла его и сложила вдвое.

— Я посмотрю, — сказала она и убрала лист в свою папку, к протоколу. — Потом.

— Ну и правильно, — сказал Бугров. — Посмотрите. Не к спеху.

Он встал, снял с вешалки её пальто и подержал, раскрыв. Вера помедлила и всё-таки сунула руки в рукава. Пальто было тёплое, хотя висело у двери.

Она огляделась. Сейф с коньяком. Корки на батарее. Календарь на стене, за этот год, с видом на Неву, и на нём ни одной пометки, ни одного обведённого числа. Всё уже случилось и было подписано, а её позвали поставить две буквы под чужой работой.

Ладно, подумала Вера. Значит, сама.

Мандарин она так и не съела. Он лежал в кармане и грел бок через подкладку.

Уже на крыльце её догнал Котов, без шапки, с листком в руке.

— Вера Сергеевна! А пропуск вам по какое число писать?

Бугров обернулся от уазика.

— Оформляем, Котов, — сказал он. — Иди, простынешь.

Котов засмеялся, как над хорошей шуткой, и ушёл в тепло.

* * *

Больница стояла на краю посёлка, двухэтажная, жёлтая, со всеми горящими окнами.

Бугров довёз Веру до крыльца и из машины выходить не стал.

— Я тут покурю, — сказал он. — Я эти дела не люблю, голубушка. Вы с Зотовым сами. Он у нас человек учёный.

В коридоре никого не было. Линолеум вымыт до блеска, на подоконниках фикусы, в палатах, двери которых стояли настежь, кровати заправлены одинаково: подушка углом вверх, одеяло конвертом. Ни одного больного. На посту лежало вязанье и стоял недопитый чай, а медсестры не было.

Зотов вышел к ней сам, откуда-то снизу, по лестнице, держась за перила. Худой, длинный, в халате поверх свитера. Одно стекло в очках треснуло наискось, и левый глаз за ним казался разрезанным пополам. От доктора пахло одеколоном и, сильнее, спиртом.

— Следователь, — сказал он. Не спросил.

— Здравствуйте. Мне сказали, вы вчера были на вызове.

— На вызове. — Зотов хмыкнул. — Какой тут вызов. Сюда вызывать некому. — Он обвёл рукой пустой коридор, фикусы, заправленные кровати. — Видели? Здесь не болеют, следователь. Здесь только замерзают. Пойдёмте.

Он повёл её вниз.

Внизу было холодно. Вера поняла это не сразу, а когда увидела, что дышит паром. Первый раз под крышей с тех пор, как сошла с поезда.

— Единственное место в Нови, где холодно, — сказал Зотов, не оборачиваясь. — Я сам слежу. Батарею перекрыл, окно на улицу открыл. Завхоз ругается, что я тепло трачу. — Он коротко засмеялся. — Тепло я трачу.

Тоня лежала не здесь. Зотов провёл Веру через холодную комнату в соседнюю, маленькую, с кафелем до потолка и одной лампой над столом. Там было тепло, гудела батарея.

— Я её с утра поднял, — сказал он. — Чтоб отошла. Мороженую не посмотришь, не согнёшь. Вам же посмотреть надо.

На стуле у стены стояла бутылка, наполовину пустая, и мензурка. Зотов налил в мензурку, примерился и посмотрел на Веру поверх треснувшего стекла.

— Налить? Нет? Правильно. — Выпил. — Тут лучше не отказываться. Но вы правильно.

Он откинул простыню до плеч.

Вера знала, что увидит. Она видела мёртвых: утопленников весной, когда с Невы сходил лёд, старух, которых соседи находили через неделю. Это была работа.

Тоня улыбалась.

Не так, как улыбаются мёртвые, когда отходит челюсть и лицо съезжает. По-настоящему. Губы сомкнуты, уголки подняты, на щеках ямочки. Глаза закрыты, ресницы в каплях, будто она зажмурилась от удовольствия. Чёлка подсохла и встала над лбом смешным козырьком. Так улыбаются после бани, когда напарились и сидят в предбаннике, красные, и ничего больше не хотят.

Та же круглая физиономия, что на выпускной фотографии. Только щёки не розовые.

— Это от холода, — сказал Зотов. — Мышцы лица. Сокращаются. Они все так.

— Все — это кто?

Зотов взял мензурку, посмотрел в неё, поставил.

— Замёрзшие, — сказал он. — Вообще. В литературе описано.

Вера не стала спорить. Она смотрела на Тонины руки. Левая лежала вдоль тела, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. Правая была прижата к груди и сжата в кулак. Крепко, так, что костяшки торчали белыми бугорками.

— Одежду привезли? — спросила она.

— Вон.

На втором стуле, у двери, лежал Тонин узел. Вера подошла. Пальто, сложенное пополам, подкладкой внутрь. На нём кофта, рукава убраны назад, как складывают в магазине на прилавке. Платок квадратиком. Валенки стояли рядом, носками к стене, а в каждом валенке аккуратно лежал свёрнутый шерстяной носок.

— Так и нашли?

— Так и нашли. На скамейке.

Тоня таскала весной мамины коробки, ставила их одна на другую криво, и верхняя всё время съезжала. Карточки сыпались на пол, она ахала, садилась на корточки, собирала в горсть, вперемешку, без алфавита. Сахар в чай сыпала мимо стакана. Вера тогда ходила за ней с веником.

— Она не была аккуратной, — сказала Вера.

— Мёртвые все аккуратные.

— Это одежда, доктор. Её складывали, когда она была живая.

Зотов вздохнул, снял очки, протёр треснувшее стекло полой халата и надел обратно. Стекло от этого не срослось.

— Слушайте, следователь. Вы в Ленинграде замёрзших видели? Видели. Пьяный в сугробе, бродяга на теплотрассе. А теперь представьте, что человек долго мёрзнет и никак не замёрзнет. Сначала трясёт. Потом трясти перестаёт, это плохо. Сосуды сжимаются, держат тепло внутри, держат, держат, а потом устают и разом разжимаются. И вся кровь, какая есть, бросается к коже. Человеку жарко. По-настоящему жарко, как в парилке. И он раздевается. — Зотов пошевелил пальцами, будто расстёгивал пуговицу. — На морозе. Снимает шапку, пальто, валенки. Иногда забивается куда-нибудь: под лавку, в угол, к стенке. Наши потом находят голого и думают: ограбили, раздели. Убили. А он сам. Это называется парадоксальное раздевание, можете записать.

Вера записала. Слово было длинное, и она его сократила.

Тепло, подумала она. Мам, тут тепло. Всё сходилось. Платье. Валенки. Стенка клуба, к которой она привалилась. Даже улыбка, если про мышцы правда. Можно было вернуться к Бугрову, сказать: да, переохлаждение, бывает, — и через три дня сидеть в своём кабинете в Ленинграде, с батареей, которая греет вполсилы, и с соседкой по кабинету, которая всё время что-то жуёт.

Почти всё сходилось.

— А носки? — сказала Вера. — Ей жарко, она не в себе, срывает с себя всё. И складывает рукава внутрь?

Зотов не ответил. Налил ещё и выпил, не предлагая.

— Вскрывали? — спросила она.

— Что положено, сделал. Что видел, написал. — Он кивнул на бумагу на подоконнике, придавленную пепельницей. — Там всё.

— Маска где? Капитан сказал, при ней.

Зотов посмотрел на белый шкафчик в углу, со стеклянной дверцей, задёрнутой изнутри марлей, и сразу отвёл глаза. Он и разговаривал теперь потише.

— Там. Потом.

— Почему потом?

— Потому что я сегодня уже выпил, — сказал Зотов. — А на неё трезвым смотреть надо.

Батарея гудела. Кафель над ней запотел. Вера вернулась к столу и, чтобы не смотреть на улыбку, смотрела на Тонин кулак.

Кулак разжимался.

Медленно, не сразу заметно. Отошли от ладони кончики пальцев, потом показалась щель между указательным и большим. Тело отходило в тепле, как Зотов и хотел. В щели было что-то жёлтое.

— Доктор.

Зотов подошёл и посмотрел. Ничего не сказал. Только поставил мензурку на край стола, очень осторожно, будто она могла разбудить.

— Вы руку смотрели?

— Не разжималась. — Он кашлянул. — Я не стал ломать. Девочка всё-таки.

Вера натянула перчатку, хотя ничего не боялась испачкать, и взяла Тонины пальцы в свои. Они были мокрые, холодные и уже мягкие. Поддались, когда она отогнула их по одному, сначала мизинец.

На ладони лежал сложенный вдвое кусок картона. Жёлтый, с обтрёпанными углами.

Вера знала этот картон. Она полжизни переставляла его по алфавиту.

Сложен он был исписанной стороной внутрь. Нижняя половина отмокла и слиплась с верхней, разворачивать сейчас значило порвать. Отстал только верхний край. Вера отогнула его ногтем, насколько дался, и там было одно слово. Круглым, ещё студенческим почерком, синими чернилами, которые чуть поплыли от сырости:

ВОСЬМОЙ

Зотов отступил на шаг. Потом ещё на один, пока не упёрся спиной в кафель.

— Уберите, — сказал он тихо. — Следователь. Уберите это.

Вера не убрала. Она стояла с карточкой на ладони и смотрела на мамину букву «Й», на её хвостик, который мама всегда закручивала вверх, хотя в школе так не учили. Тоня взяла её весной из коробки, вместе с остальными. «Я верну». Привезла сюда, в Новь, по маминой дороге. И держала в кулаке, когда плясала.

Потом Вера достала из кармана чистый носовой платок, положила карточку на него, не разгибая, и завернула конвертом. Посушить. Потом.

Зотов налил себе, промахнулся, налил на стол. Вытер рукавом.

Тоня улыбалась под лампой. Одну карточку она всё-таки вернула.

* * *

— Ну что, посмотрели? — спросил Бугров, когда она села в машину.

— Посмотрела.

Он подождал, не скажет ли она ещё чего, не дождался и тронул с места. Платок с карточкой лежал во внутреннем кармане, и Вера всю дорогу держала на нём ладонь.

Клуб «Горняк» стоял посреди посёлка, лицом к главной улице: колонны, высокие окна, над входом гипсовый шахтёр с отбойным молотком на плече, побелённый к празднику. Ёлка горела. На дверях висела афиша, написанная от руки гуашью: «Святочный вечер. Танцы. Баян — Т. Кулагин», и снизу кто-то пририсовал красным карандашом козу с колокольчиком.

Бугров проехал мимо входа и свернул в проулок.

— С заднего двора, — сказал он. — Там у них дверь в котельную и запасной. Она там вышла.

Задний двор оказался просто куском снега между стеной клуба и низким штакетником, за которым начиналась темнота. Над задним крыльцом горела лампочка в железной сетке. Дальше двор уходил в синее.

От проулка к стене вела тропа. Широкая, натоптанная валенками, с двумя ровными бороздами посередине — тащили санки.

— Это наши, — сказал Бугров. — Утром, когда нашли. Вон там она сидела, у стенки, под окном. А скамейка — вон.

Скамейка стояла у крыльца, обычная, из досок. Снег с неё смели. Вера посмотрела на неё и подумала про носки, свёрнутые в валенках.

— Снег с седьмого не шёл?

— У нас не метёт, — сказал Бугров. — Метель — она до нас. По дороге. А тут тихо.

Тихо было по-настоящему. Ни ветра, ни скрипа. Где-то в клубе за стеной играл баян, одну и ту же плясовую, обрывал на середине и начинал заново.

Вера сошла с тропы.

— Вера Сергеевна, — сказал Бугров.

Она обернулась. Он стоял на краю натоптанного, в своих белых валенках, и дальше не шёл.

— Что?

— Ничего. — Он улыбнулся в усы. — За клуб у нас в святки не ходят. Примета такая. Бабки придумали. Вы ходите, вам можно, вы по делу.

— А вам нельзя?

— А мне незачем. Я тут всё видел.

Он достал из кармана фонарик и посветил ей под ноги, оставаясь на месте.

Следы начинались от скамейки.

У самой скамейки ничего было не разобрать: тут топтались, когда забирали одежду. А с края затоптанного — в снегу. Маленькая босая нога, пальцы видны, все пять, пятка глубже. Тридцать шестой, не больше. Вера поставила рядом свой сапог, и сапог вышел вдвое шире.

Следы шли не к стене, где Тоню нашли. Следы шли от крыльца вбок, на чистый снег, и там начинали кружить.

Вера шла рядом с ними, ступая в стороне, чтобы не затоптать, и Бугров вёл за ней луч фонаря, как указку.

Шаг. Шаг. Приставной. Тут она повернулась на пятке, снег в этом месте был размётан веером. Тут подпрыгнула, оба следа рядом, глубоко, носками. Тут, кажется, чуть не упала: одна нога съехала, и рядом отпечатался кулак. Правый. Вера постояла над этой ямкой в снегу.

Потом следы пошли по кругу.

Круг был широкий, во весь двор. Тоня шла по нему боком, приставным шагом, лицом внутрь. Так ходят в хороводе. Или когда держишь кого-то за обе руки и кружишься с ним, откинувшись назад, а тот, второй, кружится напротив, и вам обоим смешно и немного страшно, что разожмёте руки и полетите.

Вера дошла до конца круга и вернулась к началу. Потом прошла ещё раз, медленнее.

Внутри круга был снег.

Ровный, нетронутый, с тонкой коркой наста, которая блестела под фонарём. Ни одного отпечатка: ни валенка, ни сапога, ни собачьей лапы. Как скатерть.

— Капитан, — позвала Вера, не оборачиваясь. — Она с кем-то плясала?

— Плясала, — охотно отозвался Бугров с тропы. — В клубе плясала. С ряжеными, с ребятами, со всеми. Весь клуб видел. Весёлая была девочка, всех перетанцевала. Тимоха под неё три раза «Барыню» заводил, у него пальцы потом болели.

— А здесь?

— А здесь она одна вышла. Продышаться.

— Одна.

— Одна, одна. Кто ж за ней пойдёт в святки за клуб. Сами видите.

Вера видела. Это и было плохо.

Последний след круга сходил с него и шёл к стене. Шаги делались короче, неровнее, их тянуло влево. У стены, под тёмным окном, снег был примят широко и глубоко: тут она сидела. Дальше — только тропа, валенки, санки.

Вера подняла голову. Окно над этим местом было тёмное, единственное тёмное во всей стене. Изнутри к стеклу была прислонена фанера, и в щели между фанерой и рамой торчал клок чего-то лохматого, бурого.

— Что там?

— Где? — Бугров посветил вверх, луч упёрся в фанеру. — А. Каморка. Ряженые там одеваются. Тулупы держат, личины. Чтоб не видно было, кто в чём.

— Она сидела прямо под ней.

— Ну, под ней. Стенка тёплая, там печка с той стороны. Куда ж ей ещё было сесть.

Это было похоже на правду. Замерзающий ищет стенку, сказал Зотов, угол, под лавку. Тоня нашла самую тёплую.

Вера отошла к штакетнику и встала там, чтобы видеть весь двор сразу. Скамейка. Круг. Пустое в середине круга. Неровная цепочка к стене.

Схемы в серой папке не было. Котов не нарисовал, потому что «что там рисовать».

Вера достала блокнот и нарисовала сама. Квадрат — клуб. Палочка — крыльцо. Скамейка. Круг. Крестик у стены. Пальцы не мёрзли, ручка писала ровно, и Вера отметила это краем головы и забыла. Под схемой она написала:

Следы только её. Босиком от скамьи. Круг, приставным, лицом внутрь. В центре чисто.

Подумала и ниже:

Плясала одна?

И ещё ниже, быстрее, чем успела решить, надо ли:

Или с тем, кто не оставляет следов.

Она посмотрела на эту строчку. Потом зачеркнула. Аккуратно, одной линией, как зачёркивают в протоколе, чтобы было видно, что зачёркнуто, — и дальше, уже не аккуратно, ещё раз и ещё, пока бумага не прорвалась и ручка не ушла в картонную обложку.

Хоровод можно водить одной. Девочки в лагере кружатся одни, раскинув руки, пока не упадут. Тоня выпила или не выпила, вышла распаренная, ей стало жарко, она сняла валенки. Ей было весело. Она кружилась. Парадоксальное раздевание, можно записать.

Вера закрыла блокнот.

— Всё посмотрели? — спросил Бугров, когда она вернулась на тропу. Он погасил фонарик и спрятал в карман. — Вы снег-то с сапог стряхните, в машине натает. Шура там, небось, уже щи греет, она мне с утра говорила: приведи.

— Кто играет? — спросила Вера.

Баян за стеной опять начал плясовую, ту же самую, с начала.

— Тимоха. Кулагин, баянист наш. Репетирует. — Бугров постучал валенком о валенок. — Вечером гулянье, весь посёлок будет. Там у всех и спросите, кто с кем плясал. Только он к вечеру будет уже хороший, вы его особо не слушайте.

Вера оглянулась на двор. Лампочка над крыльцом горела в своей сетке. Отсюда, с тропы, круга было почти не видно, только тень от его края. А середину не было видно совсем.

Она стряхнула снег с сапог, сначала с одного, потом с другого, и пошла к машине.

СПРАВКА

Из заключения врача. Черновик «ПЕРЕОХЛАЖДЕНИЕ».

Новь, поселковая больница, 7 января 1987 г. Писал врач Зотов, карандашом, на обороте старого бланка.

«Лузгина А., приезжая, двадцати двух лет. Доставлена утром с заднего двора клуба „Горняк“. Смерть наступила ночью, с шестого на седьмое.

Со слов сторожа клуба: вечером плясала в зале, была весела, вышла одна. Спиртного, со слов, не пила.

Найдена сидя, спиной к стене. На лице маска из бересты. Одета в платье. Пальто, кофта, платок и валенки сняты самой умершей и сложены на скамье. Ступни и кисти поморожены. Повреждений и следов борьбы нет.

Лицо спокойное. Улыбается.

Правая кисть сжата в кулак.

Причина смерти — общее переохлаждение организма. Несчастный случай.

Подпись: Зотов».

Примеч.: слово зачёркнуто одной чертой, без нажима, так, что читается. Остальные строки не исправлены.