Седьмая печать

Эльга Лореш

Седьмая печать

Глава 1

Если я ошиблась, пусть Семеро

простят мне страх. Если нет — пусть дадут ей время возненавидеть меня позже.

Из незавершённой записи Греты Вальстин.

Комната в общежитии Скриптория Руны была тесной, почти ученической, но не лишённой уюта. Узкое окно выходило во внутренний двор академии. Там уже горели магические светильники; их отсвет распадался на столе бледными пятнами.

Эвия сидела на краю кровати, подтянув к себе ноги, и упрямо не смотрела на шкатулку.

Её принесли утром. Посыльный из канцелярии вручил её вместе с короткой запиской: «Личные вещи. Передано по завещанию».

Тогда у Эвии не хватило духу поднять крышку. Сначала были регистрация, обход общежития, формальности у старших курсантов, затем ужин, на который можно было не идти, но она всё равно пошла — лишь бы не возвращаться в комнату слишком рано. Первые дни в Скриптории, ещё до официального зачисления, не оставляли пространства для слабости. Академия принимала новичков не приветствием, а режимом: встань, успей, не опоздай, выдержи.

Эвия провела ладонью по волосам — густым, пепельно-русым, обычно убранным в тугой пучок, сейчас рассыпавшимся по плечам. Серо-зелёные глаза смотрели настороженно, будто она ждала удара даже здесь, в запертой комнате.

Её взгляд всё-таки вернулся к шкатулке.

Старая, дубовая, потемневшая от времени, с металлическими уголками и витым замком. Ключ от неё полгода висел у Эвии на шее. Перед самым отъездом на северные рубежи бабушка сама надела его ей на шнурок и сказала тоном, не допускающим расспросов:

— Сохрани до нужного момента.

Эвия сохранила. Тогда она ещё не знала, что это будет последнее поручение.

Миссия, на которую бабушку отправили, оказалась засекреченной. Подробностей никто не сообщил. Потом пришло известие о гибели — короткое, официальное, с той сухой вежливостью, которая особенно унижает горе. С тех пор в памяти осталось не событие, а пробел на его месте: словно из мира вынули опору, а всё остальное продолжило стоять по привычке.

Стук в дверь раздался так внезапно, что она вздрогнула. Два удара — негромкие, сдержанные, с уверенностью, неуместной для позднего визита.

— Войдите, — сказала Эвия, не двигаясь.

Дверь открылась, и на пороге появился Кай Айронвуд.

Высокий, светловолосый, с рассыпанными по скулам веснушками и серыми глазами. Тёмно-синяя форма Скриптория сидела на нём безупречно; на воротнике и обшлагах серебрились защитные руны, на груди поблёскивал знак второго курса Факультета Истины, а под ним — узкая планка протокольной службы.

Кай вошёл, притворил за собой дверь и сел на стул у стола. Не развалился, не облокотился — спина осталась прямой, пальцы легли на колени ровно, будто он и здесь держал внутренний строй.

— Не спишь?

Она качнула головой в сторону стола.

— Не могу. Прислали из канцелярии. Бабушкины вещи.

Кай посмотрел на шкатулку. Не спросил, не стал утешать. Только чуть сжал пальцы на колене — и снова отпустил.

Пауза затянулась.

Эвия сама не заметила, как опустила плечи. Перед Каем не нужно было держать лицо так крепко, как перед регистраторами, дежурными и чужими старшими курсантами. Он всё равно видел лишнее.

Молчание между ними не тяготило. Оно дало ей больше передышки, чем любые слова.

Через несколько секунд он сказал:

— Твоё имя в списках первого боевого потока. Скажи мне, что это канцелярская ошибка.

Не вопрос — утверждение.

Эвия едва усмехнулась.

— А ты думал, я выберу целительство?

— Думал, — честно ответил он. — В целительстве ты была сильнее. И… мягче.

— Мягче — не значит слабее.

— Я не это имел в виду.

— Знаю.

Слово сорвалось грубее, чем она хотела. Эвия отвела взгляд к шкатулке и уже тише добавила:

— У меня нет дара Истины, на который можно опереться. Если война идёт к нам, я должна уметь защищаться.

Кай задержал на ней взгляд. В его серых глазах протокольная сухость смешалась с чем-то тяжёлым.

— Если Дрейк увидит тебя на полигоне — он тебя сломает, чтобы доказать, что тебе там не место.

У Эвии свело челюсть.

— Пусть попробует. Это всё равно его не касается.

Кай заметил, как напряглись её плечи. Он не стал спорить — просто молча поднялся и одёрнул воротник мундира.

— Завтра общее занятие в Большом лекционном. Постарайся не потеряться в первый же день.

На пороге он задержался и уже тише добавил:

— Хорошо, что ты здесь, Эви.

И вышел, не дожидаясь ответа.

Когда дверь за ним закрылась, тишина в комнате стала заметнее.

Дрейк.

Кай не произносил его имя вслух уже два года — с тех пор, как старший Айронвуд уехал в Скрипторий и оборвал всё разом, без объяснений. От него остались только глухая обида и вбитые в тело правила: после удара не замирать, оружие не выпускать, с линии атаки уходить раньше, чем страх успеет остановить движение.

Теперь Эвия всё чаще думала, что он знал о планах Греты больше, чем говорил.

Прошло время, прежде чем Эвия решилась подойти к столу. Она медленно провела пальцами по шкатулке. Дерево оказалось тёплым на ощупь — будто та простояла здесь не весь день, а только что побывала в чьих-то руках.

Эвия вспомнила, как однажды Грета вернулась с северной дороги ещё до рассвета. Села у камина и долго счищала с сапог серую въевшуюся грязь. На столе лежал раскрытый маршрутный лист, и бабушка сухим голосом диктовала имена тех, кто не дошёл до переправы. Без слёз. Без пауз. Только в конце провела большим пальцем по одному имени так медленно, будто стирала кровь, которой там не было.

Тогда Эвия решила не спрашивать, почему Грета помнит дороги точнее, чем лица.

Она сняла ключ с шеи, вставила в замок и повернула.

Щелчок прозвучал неожиданно громко.

Под крышкой лежали дневник и сложенное письмо.

Сначала она взяла письмо.

На сгибе темнела старая восковая печать: знак Вальстин, клинок и терновые ветви. Воск потускнел и пошёл мелкими трещинами, но оттиск ещё читался. Под ним стояла пометка: «Лично в руки Эвии Вальстин».

Почерк она узнала сразу — слишком знакомый по коротким письмам, которые приходили с северных рубежей. Ровные строки, резкий нажим, ни одной лишней петли. Так писала не только бабушка. Так писала Грета Вальстин — генерал, привыкшая отдавать распоряжения и получать ответ без лишних вопросов.

Эвия долго смотрела на печать. Потом выдохнула, поддела край ногтем и надломила воск.

Тонкий хруст прозвучал почти неслышно. И всё же после него письмо уже нельзя было снова сделать нетронутым.

Она развернула лист.

«Эви. Если ты читаешь это, значит, ты в Скриптории. Никому не верь, особенно Истине. То, что я заперла в тебе, должно проснуться. На дне — проводник. Будет больно. Терпи. Время пришло.

Грета Вальстин.»

Эвия перечитала письмо дважды, потом ещё раз — медленнее.

Дар.

Проводник.

Грета знала.

Злость пришла первой: сухая, удушливая. Бабушка не просто молчала. Она выбрала за неё время, способ, даже момент, когда правда станет неизбежной. Выстроила её жизнь как клетку — так это ощущалось сейчас, пока письмо дрожало в руках.

Только потом пришло другое.

Облегчение.

Будто старый спазм внутри наконец получил имя.

Мгновения, когда чужие лица на секунду теряли чёткость. Усталость, которая приходила без причины и не проходила после сна. Мир, который иногда отступал на шаг в сторону.

Все эти годы Эвия называла это как угодно.

Недосып. Нервы. Странности тела.

Только не дар, который всё это время бился о поставленный Гретой блок.

Эвия осторожно опустила письмо в шкатулку и открыла потайной ящик на дне.

Там лежали ножницы.

Маленькие, тонкие, изящные — не столько бытовой инструмент, сколько странная заколка. В сомкнутом виде лезвия ложились рядом, как две узкие пластины-шпильки, а у основания прятался крошечный рунный зажим. По металлу шла гравировка: переплетающиеся линии, похожие и на орнамент, и на схему, и на неразборчивую запись чужой воли. Этими ножницами бабушка когда-то закалывала волосы. Эвия много раз видела их блеск в седых прядях и ни разу не задумалась, почему эта на вид обычная вещь всегда была при ней.

На мгновение ей захотелось захлопнуть шкатулку, спрятать ключ обратно и прожить ещё хотя бы несколько дней в прежнем неведении. Но поздно было делать вид, что письмо не прочитано.

Эвия коснулась ножниц.

Металл дрогнул под пальцем — не сдвинулся, но откликнулся на короткий миг, как вещь, узнавшая руку.

Воздух в тесной комнате изменился сразу, внезапно став тяжёлым, пахнущим грозовым озоном и раскалённой медью.

От Эвии разошлась волна — невидимая, но ощутимая всем телом. Бумаги взметнулись со стола, магический светильник погас, занавеска дёрнулась так резко, будто окно распахнули настежь.

В ушах зазвенело — высоко, мучительно, до тошноты, до дрожи в коленях. Эвия согнулась, вцепившись пальцами в виски, но звук не ушёл. Только провалился глубже, прошёл сквозь кости. Кровь застучала в висках, желудок сжался, и к горлу подступила тошнота.

Постепенно звон ослаб.

Она подняла голову — и увидела себя в зеркале.

Волосы светились бело-синим — холодный огонь вошёл в каждую прядь. Тем же светом горели глаза.

Но страшнее было не это.

Она увидела связи. Линии вспыхнули слишком ярко, безжалостно разрезая пространство. Эвия зажмурилась, но светящиеся нити отпечатались на изнанке век. Нити. Они тянулись от её груди, от кровати, от стола, от стен, от дверной ручки, от чернильницы, от книги на подоконнике — от всего, что было рядом, живого и неживого: мир состоял не из предметов, а из связей между ними. Нити мерцали, пульсировали, едва заметно колебались, и взгляд больно цеплялся за каждую, словно сдирая кожу с привычного мира.

Эвия не знала, сколько это длилось. Может быть, меньше минуты.

Когда ветер стих, свет в волосах погас. Комната снова стала комнатой.

Она стояла, тяжело дыша, вцепившись свободной рукой в край стола так, что побелели костяшки. И только тогда заметила, что всё ещё сжимает ножницы. Металл казался невыносимо тяжёлым, обжигая ладонь своей чужеродной, почти живой формой. В зеркале была всё та же девушка. Только прежней она себе уже не казалась. «Только не сейчас. Держись», — мысленно приказала она себе.

— Что ты во мне закрыла?.. — выдохнула она.

И всё же в теле осталось новое ощущение — не сила даже, а чужая пока, но бесспорная возможность. Там, где раньше была только глухая тревога, теперь ощущалось присутствие чего-то живого, настороженного, ещё не понятого.

Руки дрожали так сильно, что она не сразу смогла отойти. Особенно тот палец, которым касалась ножниц, всё ещё немел.

Она сжала заколку крепче и медленно оглядела комнату, заново проверяя её на реальность.

В этот момент в дверь ударили.

Не постучали — именно ударили: быстро, настойчиво, несколько раз подряд. Воздух, и без того густой от сорванной магии, словно окончательно выкачали из комнаты.

Эвия вздрогнула. В первое мгновение решила, что это вернулся Кай, подошла к двери и распахнула её.

На пороге стоял Дрейк.

Эвия замерла. Она не видела его два года, знала, что он здесь, готовилась к этому, но тело узнало его раньше мысли — по тому, как мгновенно окаменели плечи и как свело холодом пальцы, вцепившиеся в край двери.

Дрейк казался выше, чем она помнила, хотя дело было не в росте. Он просто стоял так, что дверной проём сразу стал теснее.

Тёмно-русые волосы были длиннее прежнего, пряди падали на лоб. На шее, над воротом форменной куртки, белела тонкая метка — шрам, которого два года назад не было. Серые глаза с холодным синеватым оттенком скользнули по её напряжённым плечам, по побелевшим пальцам, словно он считывал показатели, а не смотрел на живого человека.

От него пахло сырой ночью, металлом и чем-то горьким, пряным. Эвия слишком поздно поняла, что не дышит.

Он упёрся одной рукой в косяк на уровне её головы и слегка склонился, пытаясь найти на её лице ответ раньше, чем задаст вопрос.

Несколько секунд они молчали. Возле Дрейка нити не тянулись и не мерцали — они обрывались в пустоте, не доходя до тела. Эвия медленно выдохнула, сглатывая подкатившую тошноту. Сжала ножницы так сильно, что острый край впился в ладонь. Боль отрезвила.

Взгляд Дрейка быстро прошёл по разгромленной комнате: погасший светильник, разбросанные по полу бумаги, опрокинутая шкатулка.

— Боевой, — глухо констатировал он, словно ставя диагноз самому себе. — Ну конечно.

Эвия инстинктивно завела руку с металлом за спину.

— Дежурная сеть северного крыла дала сбой, — голос Дрейка прозвучал сухо, без единой эмоции. — Что ты сделала?

Ни «здравствуй», ни «ты в порядке».

— Не понимаю, о чём ты.

Он шагнул внутрь. Его пальцы сомкнулись на её запястье быстрее, чем она успела отшатнуться. Жёсткий, до дрожи знакомый хват — так он блокировал её удары на тренировках в прошлой жизни. Эвия дёрнулась, попытавшись вырвать руку, но он лишь безжалостно сдавил кость и рывком вывел её кисть вперёд. Металл Греты холодно блеснул между ними.

— Врёшь.

— Отпусти!

В тишине комнаты отчётливо затрещала медь. Дрейк резко разжал пальцы, бросив её руку. Его взгляд метнулся к стене. В стыке камней тускло пульсировала медная жила. Обычно незаметная, сейчас она горела больным, рваным светом. У Эвии похолодели пальцы: след её выброса стремительно уходил по меди вверх, к распределителю крыла. Ещё секунда — и запись уйдёт в дежурный журнал северного крыла.

Дрейк шагнул к стене и без колебаний прижал раскрытую ладонь к оголённому металлу.

— Что ты…

— Молчи.

Медь под его пальцами яростно зашипела. Эвия ждала вспышки стандартного рунного щита, но её не последовало. Свет в жиле просто дрогнул, свернулся и провалился внутрь камня, словно Дрейк задушил его голыми руками. След оборвался, не дойдя до распределителя. В воздухе остался запах горячей меди и палёной кожи.

Дрейк отступил от стены, пряча обожжённую кисть у бедра. Его грудная клетка тяжело вздымалась, дыхание сбилось.

— Если сюда придут дежурные Истины, скажешь, что светильник сорвался на бытовой руне. Я впишу это в журнал. Твоя версия должна совпасть. Поняла?

— Ты выжег себе каналы, — хрипло сказала Эвия. Её взгляд был прикован к его бедру, где он прятал изувеченную руку.

— Это не твоя забота.

— Не моя? — Эвия шагнула к нему, вскидывая подбородок. — Два года ни слова, Дрейк. А теперь ты выбиваешь дверь, калечишь себя и смеешь отдавать мне приказы?

Он навис над ней, тяжёлый, пахнущий гарью и сырой ночью. Желвак на его скуле бешено дёрнулся.

— Если бы я не влез, Вальстин, — процедил он сквозь зубы, — прямо сейчас за тобой бы уже шли. К утру ты бы сидела в подвалах Истины без допуска, защиты имени и права объяснять.

Она задохнулась от этого ответа, не найдя слов. Дрейк бросил последний холодный взгляд на бардак в комнате.

— Убери всё это. То, что прячешь в кулаке, — спрячь так, чтобы никто не нашёл. Дверь — на все засовы. До утра не открывать никому. Даже Каю.

Он развернулся и быстро пошёл прочь по тёмному коридору.

Эвия несколько секунд смотрела в пустоту дверного проёма.

Затем захлопнула дверь, задвинула засов и привалилась к дереву спиной. Колени подкосились. Эвия сползла по косяку на пол, всё ещё сжимая ножницы в кулаке. Край лезвия впился в ладонь до крови, и только эта пульсирующая боль возвращала реальность.

Эвия попыталась разжать кулак, но не смогла. Пальцы свело судорогой, металл будто прирос к коже. В комнате было тихо. Слишком тихо для вечера, в который у неё проснулся дар. Стены больше не распадались на светящиеся нити, но стоило ей закрыть глаза, как внутри снова поднимался тот высокий, сводящий с ума режущий звон.

Глава 2

Истинный дар просыпается там, где

кровь, предел и одна из Семи Печатей сошлись слишком глубоко.

Из наставлений Факультета Истины. Курс I.

Эвия проснулась резко — не от звука и не от света, а так, словно тело само выбросило её из сна.

Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в сероватый потолок. Потом пришла боль: резкий звон в висках, ломота в затылке, настороженная пульсация под кожей. После ночи в ней осталось чужое присутствие — ещё не сила, но уже не слабость. Оно не просило места. Просто заняло его.

Воспоминания возвращались обрывками.

Шкатулка. Письмо. Ножницы. Свет в волосах. Нити.

Дрейк на пороге.

При мысли о последнем челюсти невольно сжались.

Дежурные так и не пришли. Дрейк оборвал след до распределителя. Она видела это. Но видеть — не значило знать, что в системе не осталось обрывка.

Эвия села, переждала первый приступ боли, потом поднялась и подошла к столу.

Рядом со шкатулкой лежали ножницы. Она смотрела на них дольше, чем хотела. Маленькая старая вещь, которую бабушка носила в волосах так спокойно, будто та была просто заколкой.

Звон в ушах вдруг поднялся снова, тонкий и режущий, словно невидимое лезвие прошло по внутренней стороне черепа.

— Нет, — хрипло выдохнула Эвия. — Только не сейчас.

Она схватила ножницы. Стоило холодному металлу лечь в ладонь, как боль в голове не исчезла, но отступила — будто кто-то отодвинул её за стену. Дыхание выровнялось. Облегчения не было. Был только возврат к нормальному сердцебиению.

— Прекрасно, — процедила она. — Теперь я завишу от куска старой стали.

Раздражение почти взбодрило.

Эвия раскрыла дневник. Бумага пахла сухими травами и пылью; в этом запахе была болезненная домашняя горечь. Чернила местами въелись в бумагу глубже, чем требовалось, словно Грета не записывала мысли, а вдавливала их в лист — на случай, если голосу уже не дадут прозвучать. Она прочитала несколько строк.

«Утро не прощает иллюзий. Ночное видение днём требует решения. Не лги себе — это первая ошибка. И не всё видно сразу.»

На последней строке она задержалась дольше. Эти слова звучали голосом Греты: без утешения, без права отвернуться.

Вечером будет церемония: Матрица Отклика, зачисление, клятва. Всё по уставу.

Сказать кому-то о ночи? О нитях, свете в волосах, о том, как мир вдруг распался на связи?

Нет.

Она сама ещё не знала, что это было. Дар, срыв, ошибка защитного блока Греты — любое слово сейчас стало бы чужим. Если Матрица что-то зафиксирует, пусть. Тогда это будет запись Скриптория, а не её признание.

Кай вчера сказал об общем занятии в Большом лекционном зале, а Скрипторий не прощал опозданий. Особенно тем, кто ещё не успел стать частью его порядка.

Эвия убрала письмо в шкатулку, дневник — в ящик стола. Ножницы оставила рядом. Дошла до кувшина с водой — и вернулась.

Оставить их здесь казалось ошибкой.

Носить в руке — ещё большей.

Эвия сжала ножницы до боли. Если эта вещь снова сорвёт мир на нити, пусть хотя бы не на глазах у первого встречного.

Собиралась она дольше обычного. Холодная вода не смыла остаточную тяжесть; тёмная форма села на плечах слишком строго; манжеты царапали кожу, застёжки не сразу попадали в петли. Всё требовало больше усилий, чем должно было.

Эвия остановилась перед зеркалом.

Лицо не изменилось; глаза не светились, не выдавали тайну, не делали её иной для чужого взгляда. Но Эвия уже знала: прежней она не была. И от этого даже собственное лицо в зеркале казалось чужим.

Волосы мешали: цеплялись за ворот, выбивались из-под ленты, не держались как надо. Эвия подняла их, скрутила в тугой пучок и вставила ножницы по диагонали — так, как много раз видела у бабушки.

В сомкнутом виде лезвия напоминали две тонкие шпильки. У основания едва слышно щёлкнул рунный зажим. Металл устроился в волосах неожиданно естественно, как часть формы.

Из-под прядей виднелась только узкая серебряная петля у правого уха — достаточно малая, чтобы посторонний принял её за старое украшение.

Тяжелее, чем должна была быть такая тонкая вещь.

Не весом — смыслом.

Старомодно. Непривычно. Но не нелепо.

Пусть.

Эвия отвернулась от зеркала и вышла из комнаты.

Утренний Скрипторий был не похож на ночной. Вчера академия казалась замкнутой в себе: тени, приглушённый свет, редкие шаги. Теперь она работала во всей своей строгой сложности — арки, лестницы, голоса, стук каблуков по камню, короткие команды дежурных курсантов, запах сырого камня и нагретой меди дежурной сети.

Эвия шла по указателям и смутно знакомым поворотам.

Шум не стал громче. Просто в голосах, шагах и стуке каблуков появилось скрытое натяжение.

В одном из переходов она остановилась и машинально поправила рукав. У лестничной площадки мелькнула бледная линия — от перил к стене.

Эвия моргнула.

Ничего.

— Соберись, — одними губами сказала она.

Злило не само состояние. Злило, что его приходилось учитывать. Не сегодня. Не здесь.

Заколка у виска вдруг стала ощутимее. Металл чуть потяжелел, отзываясь на что-то в пространстве, и Эвия снова почувствовала собственное тело.

У Большого лекционного зала толпились первокурсники. Кто-то замешкался у дверей, перегородив движение, и знакомый низкий голос произнёс ровно, без повышения тона:

— Не задерживаемся.

Несколько новеньких поспешно отступили в стороны. Эвия подняла голову.

Дрейк стоял чуть сбоку, в форме старшего курса: знак Истины на груди, под ним — командирская планка боевого профиля. Левая манжета была застёгнута выше обычного, скрывая кисть почти до костяшек. Даже здесь он держал проход под контролем — без жестов, без лишней резкости, одной фразой и самой позицией у двери.

Один из первокурсников что-то нервно пробормотал. Дрейк кивнул в сторону зала.

— Внутрь. Или вы ждёте отдельного приглашения?

Эвия успела заметить, как естественно его слушаются.

И в ту же секунду он увидел её.

Его взгляд задержался на волосах. Не на лице. Не на форме. На серебряной петле у правого уха.

У виска неприятно потянуло, словно его взгляд задел не серебряную петлю, а спрятанные лезвия.

Черты лица почти не изменились. Только в глазах мелькнуло что-то короткое, слишком быстро спрятанное: узнавание, тревога — и ещё что-то.

Потом Дрейк уже смотрел мимо неё, на первокурсников.

— Дальше.

Эвия прошла в зал, не обернувшись.

Внутри свободных мест оставалось немного. Полукруглые ряды поднимались вверх от широкой кафедры. Кая нигде не было. И только тогда Эвия поняла, что искала именно его.

— Если ты ищешь младшего Айронвуда, его здесь нет, — раздался рядом негромкий голос.

Эвия обернулась.

Девушка у прохода оценивала её не по лицу, а по состоянию. Светлые волосы были небрежно убраны назад; лицо казалось открытым, пока не становилось ясно, насколько точно она считывает чужое состояние.

— Его с утра поставили к регистрационным столам, — добавила она.

— Ты его знаешь? — спросила Эвия.

— Здесь все знают Айронвудов, — девушка чуть понизила голос. — Просто не все считают разумным произносить эту фамилию громко.

Эвия поняла, о чём она. История с обвинением их семьи давно перестала быть только семейной трагедией. В Скриптории такие истории не забывали. Их превращали в предупреждения.

И, возможно, именно поэтому Грета когда-то не прошла мимо двух мальчишек с фамилией, которую давно приняли за приговор.

Эвия не стала развивать тему. Не здесь.

— А ты откуда знаешь, кого я ищу?

— Потому что он с утра проверял регистрационные списки и спрашивал, появилась ли Вальстин. Не слишком громко. Но я стояла рядом.

— Наблюдательно, — заметила Эвия. — Истина?

— Факультет Истины. Целительский профиль. Мила Арден.

Она протянула руку. Эвия пожала её.

— Эвия.

— Знаю. О внучке генерала Вальстин сегодня говорит пол-академии. Ты правда не заметила?

— Нет.

Эвия отвела взгляд.

— Тебе повезло, — ровно добавила Мила. — Обычно люди замечают, когда их разглядывают как мишень.

— Ты всегда так разговариваешь с незнакомыми?

— Только когда человек еле стоит и всё равно делает вид, что всё нормально.

В её голосе не было нажима. Только спокойная, профессиональная точность.

— Ты сейчас решаешь, можно ли меня оставить без присмотра?

— Уже решила. Нельзя. Но полномочий не дали.

Эвия невольно фыркнула.

Вступительная речь воспринималась урывками.

Честь Скриптория. Дисциплина. Война. Ответственность перед Короной. День Первой Руны вечером. Матрица Отклика. Семь Первописцев.

Слова доносились как сквозь воду.

На одной из фраз от кафедры к рядам потянулись бледные линии. Слишком много сразу: от светильников, от кафедры, от чужих рук на скамьях, от старых рун под полом. В глазах потемнело, и Эвия сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.