Ягиня и Кощей. Мудрость и бессмертие

— Тебе, великой богине зимы и смерти, нужна помощь отшельника Морока? — Морок наконец обернулся. В его глазах застыла издёвка.

— Не поясничай, — ответила Марана. — Речь о твоей племяннице.

— О той самой, что вы держали в Нави? О малышке, которую я и в глаза не видел? — Морок скрестил руки на груди. — И что с ней? Заблудилась в Яви? Влюбилась в лешего?

— Эта малышка уже давно выросла и, кажется, лишилась разума, — холодно сказала Марана. Она сделала ещё шаг, и под её ногой треснула тонкая ледяная корка, издав острый, звенящий звук. И рассказала ему всё.

О душе заложного солдата, которого Ягиня пожалела. О том, как она украла эту душу из Нави, нарушив древние законы. О том, как вернула ему тело — кость за костью, мышцу за мышцей, кожу за кожей. И о том, что теперь они собираются пожениться.

Морок слушал, не перебивая. А когда Марана замолчала, он рассмеялся. Негромко, но искренне. Его смех был похож на треск лопающегося льда — сухой и колючий.

— И что такого? — спросил он. — Ну поженятся, ну поживут. Он же человек, так? Сколько ему там ещё жить осталось? Лет сорок, пятьдесят? Он умрёт, а Ягиня вернётся в лоно семьи. Или, может, ты боишься, что они наделают детей-полукровок?

— Ты не понимаешь, — Марана шагнула ближе. Её почти белые глаза вспыхнули. В воздухе запахло озоном — предвестником сильной метели. — Она не просто влюбилась. Она готова пожертвовать всем ради него. А он человек. Люди бывают расчётливы, злы. Я видела, как дети хоронят своих родителей, а вместо печали в их душах — корысть. Они радуются наследству. Видела, как супруги на похоронах думают не об утрате, а о том, что теперь могут соединиться с теми, кого действительно любят. Видела родителей, которые губили своих детей и доводили их до могилы. Ягиня ещё наивна как дитя. Мало ли, что он попросит у неё? Она же ведьма. Сильная, влюблённая, глупая ведьма. Она не понимает, что заложным покойником становятся не просто из-за непогребённого тела. Их судьба сама приводит к этому. Что заложные — это тёмные души. И он не такой, каким кажется ей. Я чувствую это. И если они поженятся, он обретёт ещё больше власти над ней. Не известно, на что Ягиня может пойти ради него, но уже понятно, что на многое. Я думала, она наиграется в спасительницу, и их пути разойдутся. Но я ошиблась.

Морок задумался. Под его ногами лёд перестал трещать. Ветер стих. Наступила неестественная, давящая тишина. Только где-то далеко, под толщей льда, глухо застонала замёрзшая река — будто живое существо, которое больше не могло терпеть.

Он вдруг вспомнил, как они с Мараной были детьми. Бегали по замёрзшим рекам, соревновались, кто быстрее заморозит ручей. Как она смеялась — тогда она ещё умела смеяться. Её смех звенел, как маленькие ледяные колокольчики на ветру. А потом отец отдал ей власть над временами года, а ему — вечную мерзлоту. «Ты слишком любишь холод, — сказал он. — Ты станешь его хранителем». С тех пор они виделись редко. Марана приходила к нему только тогда, когда ей действительно нужна была помощь. Когда её сил было недостаточно.

— И что ты предлагаешь? Убить жениха?

— Нет, — сказала Марана. Её голос стал тише, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в морозный воздух, как лезвие. — Если он умрёт, она возненавидит нас навсегда. Я хочу, чтобы ты ускорил проявления его истинной человеческой сути. Не смертью. Сомнением. Ты умеешь сеять холод не только в землю, но и в сердца.

Морок усмехнулся.

— Сеять холод в сердцах Это я умею. Но чем я займусь? Буду ходить за ними по пятам и нашёптывать гадости?

— Придумай сам, как это сделать. Ты же мастер наваждений. Не мне тебя учить. Мне нужно, чтобы ты ускорил то, что и так в нём рано или поздно проявится.

Морок долго молчал. Он смотрел на бескрайнюю ледяную гладь, и в его почти белых глазах отражались низкие серые облака. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, сестра. Я сделаю это. Но не ради тебя и не ради Нави. А ради того, чтобы посмотреть, как рушатся иллюзии. Твоя дочь верит в сказку — я помогу ей увидеть правду.

— Договорились, — сказала Марана.

Она развернулась и шагнула в зеркальную гладь замёрзшего озера. Лёд под её ногами не треснул — он принял её, обнял холодом, и фигура её начала таять, как утренний туман над рекой. И она исчезла. Только вихрь снежинок парил в морозном воздухе.

Морок остался один. Посмотрел на озеро, на бескрайнюю белую равнину, на низкое серое небо.

«Племянница, — подумал он. — Я не видел тебя никогда. Но если ты похожа на неё если в тебе есть хоть капля её наивности и гордости» Он усмехнулся. «Будет интересно».

— Что ж, племянница, — прошептал он. — Посмотрим, из чего ты сделана.

Он взмахнул рукой — и снежный вихрь подхватил его, унося прочь. Снег закружился с такой силой, что белый мир на мгновение стал непроглядным. На том месте, где он стоял, осталась только глубокая воронка во льду, и края её начали медленно зарастать тонкими иглами инея, стирая след, — будто его и не было вовсе.

Глава 16. Свадебные хлопоты

Ягиня достала из своих закромов белую ткань — ту самую, что купила на рынке, когда едва смастерила избушку. Тогда она думала: ткань пойдёт на скатерти, шторы, рушники. Брала с запасом, планировала вышивать узоры одинокими вечерами, когда в избушке будет только ветер за окном да потрескивание углей в печи.

А теперь ткань лежала на столе, и Ягиня разглаживала её дрожащими руками.

— Смотри, — говорила она Косте, растягивая полотно. — Видишь, какой отлив? Будто снег в лунном свете.

Костя сидел на лавке, в руках у него была деревяшка и нож. Он что-то вырезал — сосредоточенно, не спеша.

— Рукава я сделаю широкие, — продолжала Ягиня, прикладывая ткань к плечу. — А вышивку пущу по подолу и на вороте. Узоры будут — цветы и птицы. И ещё

Она замолчала, достала из кармана алую ленту — ту самую, что купила у торговки, которая пригласила их на свадьбу.

— Красная лента, — сказала она тихо. — На пояс. Я её тогда взяла, сама не зная зачем. А теперь знаю.

Костя отложил нож и деревяшку. Подошёл, встал за её спиной, обнял.

— Ты в любом платье красавица, — сказал он, уткнувшись носом в её макушку.

— А в этом буду ещё краше, — ответила Ягиня, и в голосе её звучала такая счастливая, почти детская гордость, что Костя невольно улыбнулся.

Он вернулся к своей деревяшке. Ягиня смотрела, как его пальцы — грубые, в мозолях — осторожно вырезают что-то, шарик за шариком.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Потом узнаешь, — ответил Костя, не поднимая головы. — Это будет мой выкуп.

— Выкуп? — Ягиня прищурилась. — За меня?

— А ты думала, я тебя просто так заберу? — он усмехнулся. — По всем правилам положено выкуп платить. Вот и будет у меня гостинец.

— Хорош выкуп из деревянных шариков, — засмеялась Ягиня.

— А ты посмотри сначала, что получится, — ответил Костя загадочно.

Они засмеялись оба. И тишина в избушке стала уютной, почти праздничной.

Днём они ходили в лес. Готовили ветки и сухостой для праздничных костров. Лес уже разделся почти до половины, под ногами шуршали листья, пахло грибами и приближающимися холодами.

— Надо бы Знича позвать на свадьбу, — сказала Ягиня, собирая охапку хвороста. — Он нам помог. Без него я бы не нашла твоё тело.

— Конечно, — ответил Костя. — А кто ещё будет? Знакомых у нас мало. Только Вий да Марана.

Костя засмеялся — негромко, но с весёлой ноткой. Ягиня же загрустила.

— Даже если бы отец не был против, он не пришёл бы, — сказала она. — Он почти не покидает Навь. И как ты себе это представляешь? Огромная смертоносная глыба на свадебном пиру?

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной.

— А вот мама — Ягиня задумалась. — Мама могла бы. Она выходит в Явь, меняет времена года, она могла бы Но навряд ли она согласится.

— Ты хочешь её позвать? — спросил Костя.

— Должна, — ответила Ягиня. — Они должны знать, что их дочь счастлива. Что у неё скоро будет муж, а потом, может быть, и дети.

Она прильнула к Косте. Он обнял её, прижал к себе.

— Конечно будут, — ответил Костя. — Я хочу, чтобы у нас была дочь. С такими же зелёными глазами, как у тебя.

— Или сын, — подхватила Ягиня, — с голубыми глазами, как у папы.

Она подняла голову, посмотрела на него. Он поцеловал её — нежно, долго, будто обещая, что всё это сбудется.

И казалось, что лучше и быть не может.

Вечером они сидели у печи, Ягиня перебирала пузырьки, но мысли её были не о зельях.

— Можно позвать гостей из деревни, — размышляла она. — Тех, у кого мы были на свадьбе. И торговцев с рынка.

— Можно, — ответил Костя. — Торговцы ещё могут подарить что-то нужное. Скатерть, например. Или горшок.

— Ах, так! — Ягиня шутливо пнула его в бок. — Да вы меркантильны, сударь!

— Я будущий муж, — деловито ответил Костя, даже бровью не повёл. — Мне нужно думать о достатке в семье.

— Хорошо, муж мой, — ответила Ягиня, — будь по-твоему.

Она встала, одёрнула платье.

— Тогда я пойду на рынок. Торговцы меня лучше знают, чем тебя. Приглашу их, а заодно прикуплю лент да ниток — вышивку закончить.

— Ступай, — сказал Костя. — А я пока половицу починю. Негоже невесте по скрипящему полу ходить.

Ягиня поцеловала его в щёку, накинула звёздный плащ и вышла.

Лес встретил её свежим ветром. Где-то вдалеке уже начинало смеркаться, но она шла быстро, почти бежала — такая радость переполняла её, что хотелось петь.

«Свадьба, — думала она. — Моя свадьба. Я выхожу замуж».

И сердце колотилось, как у той девчонки, которая когда-то просунула хлеб сквозь прутья решётки и не знала, что этот солдат с голубыми глазами станет её судьбой.

Тропинка вилась между сосен, освещённых заходящим солнцем. Ягиня шла по ней, и каждый шаг отдавался в груди радостным эхом. Она шла на рынок — туда, где когда-то впервые меняла травы на соль, где купцы косились на неё с опаской, а старухи крестились за её спиной. Теперь её встречали улыбками. Приглашали на свадьбу. Дарили подарки.

В голове кружились мысли: каким будет платье? Костя что-то вырезает из дерева — неужели серьги? Или браслет? Она улыбнулась своим догадкам.

Ветви задевали плечи, сбрасывая последние жёлтые листья. Пахло грибами и влажной землёй. Где-то вдалеке прокричала сойка — резко, тревожно, но Ягиня не обратила внимания. Она была слишком счастлива, чтобы слышать тревожные звуки.

«Всё будет хорошо, — думала она. — У нас будет дом, семья, дети. Костя будет сильным, я — мудрой. И никто, даже отец, не сможет нам помешать».

На рынке её встретили как старую знакомую.

— А, травница! — улыбнулся Сарынь, тот самый купец, что подарил ей изумрудное платье. — Что на этот раз? Снова за зельями?

— Нет, — ответила Ягиня, и щёки её запылали. — Я за другим. У меня свадьба.

Сарынь вытаращил глаза.

— Свадьба? Та самая травница — и замуж?

— Да, — сказала Ягиня. — Хочу тебя пригласить. Хочу пригласить всех! — Ягиня, подняв руки, крикнула на весь рынок.

Сарынь расплылся в улыбке, торговцы захлопали в ладоши. Ягине несли ленты и бусы — в подарок. Отказаться было невозможно.

Торговки тоже радовались, суетились, наперебой обещали прийти. Ягиня шла по рынку, и казалось, что весь мир улыбается ей в ответ.

А на выходе, у старого колодца, стояла незнакомка в тёмном плаще. Она плакала — не всхлипывала, а тихо, почти беззвучно, плечи её дрожали, а пальцы судорожно сжимали край потрёпанного платка.

«А думала ли ты, дорогая племянница, — подумал Морок, — что твой Костя может променять тебя на другую? Сейчас узнаем».

Ягиня подошла ближе.

— Что ты плачешь, милая? — спросила она мягко. — Обидел кто?

Девушка подняла голову. Глаза её красные, распухшие, по щекам текли слёзы. Она посмотрела на Ягиню — сначала испуганно, потом с какой-то горькой узнаваемостью.

— Нет, — ответила девушка, отворачиваясь. — Не хочу говорить. Ты замуж выходишь. Зачем тебе моя история.

Ягиня оглянулась. Торговцы уже не смотрели на неё — они сворачивали свои товары, собирали лотки, готовились к закрытию. Рынок затихал, только где-то в конце ряда ещё переругивались две старухи у кадки с соленьями.

— Мне некуда спешить, — ответила Ягиня, присаживаясь рядом на край колодца. — Поделишься. Может, я смогу чем-то помочь?

Девушка всхлипнула, вытерла нос рукавом.

— Да чем тут поможешь, — сказала она глухо. — Свою я свадьбу вспомнила. Я тоже как ты веселилась, радовалась. Скупала украшения, одежду, да кухонную утварь в общий дом. А он

Голос её прервался. Она закрыла лицо ладонями и зарыдала — навзрыд, не стесняясь прохожих, которые косились, но не вмешивались.

— И год не пожили, — выдавила она из себя. — Как он другую нашёл. Всё — любовь прошла. Все мужики такие. Все на сторону идут И твой, наверное, пойдёт.

Ягиня нахмурилась.

— Мой не такой, — отрезала она. — Костя меня любит.

— И мой мне говорил, что любит, — надрывалась девушка. — А как к нам в деревню новая девушка приехала — помоложе, покраше, — так он сразу к ней и ушёл. А я одна осталась.

Она снова всхлипнула и замолчала. Слёзы всё ещё текли, но тихо, без истерики.

Ягиня сидела рядом, не зная, что сказать. Внутри что-то неприятно кольнуло. Она отогнала эту мысль, сунула руку в мешок и вытащила первые попавшиеся подаренные торговцами бусы — простенькие, стеклярусные, голубоватые.

— Вот, — сказала она, протягивая их девушке. — Возьми и не реви. Будет у тебя новый муж.

Девушка подняла голову, посмотрела на бусы, потом на Ягиню. Взяла молча.

— А ещё настойку возьми, — Ягиня покопалась в своём мешочке, выудила склянку с мутноватой зеленоватой жидкостью. — Настой этот душевную боль утихомирит. Не сразу, но полегчает.

Девушка взяла и склянку, и бусы. Посмотрела на Ягиню долгим, тяжёлым взглядом.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Может, ты и вправду будешь счастлива в браке.

— Буду, — ответила Ягиня, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Обязательно буду.

Она встала, отряхнула платье. Девушка осталась сидеть у колодца, сжимая в руках подарки. Ягиня зашагала прочь, к лесу, к тропинке, ведущей к избушке.

Когда она скрылась за поворотом, фигура у колодца замерла, а потом словно размылась. Платок упал, плащ съёжился, и вот уже на месте плачущей девушки стоял высокий худой мужчина с пепельно-белыми волосами, бледной кожей и почти белыми глазами.

Морок.

Он посмотрел вслед уходящей Ягине и усмехнулся.

— Это уже было в тебе, но ты старалась не думать, — прошептал он одними губами. — Вот теперь и подумай.

Он развернулся и исчез, растворился в сумерках, оставив после себя только следы инея на камнях старого колодца.

Ягиня шла быстро, почти бежала, но теперь не от радости — от желания поскорее оказаться дома, в объятиях Кости, где этот странный разговор перестанет казаться таким важным.

Лес встретил её темнотой. Солнце почти село, и между стволами стлались длинные тени. Где-то в кустах зашуршало — мышь или ёжик. Ягиня вздрогнула, но не остановилась.

«Это просто случайная встреча, — убеждала она себя. — Просто несчастная женщина, которую бросили. У нас всё по-другому. Костя не такой».

Но слова девушки застряли в голове, как заноза: «Все мужики такие И твой пойдёт».

Она представила Костю с другой — моложе, краше. Сердце кольнуло. Она зажмурилась, тряхнула головой, отгоняя видение.

— Нет, — сказала она вслух. — Это не про нас.

Голос прозвучал глухо среди стволов. Лес молчал, не поддерживая и не опровергая.

Она ускорила шаг. Почти побежала. Ветки хлестали по лицу, но она не замечала. Ей хотелось быстрее оказаться в объятиях Кости, почувствовать его тепло, забыть этот странный разговор, который поселил в душе холодный, противный червячок сомнения.

Избушка показалась из-за сосен. Костя стоял на крыльце — ждал её. Увидел, улыбнулся. Ягиня бросилась к нему, обняла, прижалась всем телом.

— Всё хорошо? — спросил он, гладя её по волосам.

— Всё хорошо, — ответила она, пряча лицо у него на груди. — Просто очень соскучилась.

Первый камень был брошен.